Эта работа Баския, написанная вместе с Энди Уорхолом, — единственная, которую можно увидеть в России (она выставлена в Мраморном дворце Русского музея). Баския взял Уорхола нахрапом: в 1980 году подошел к нему в ресторане и сунул несколько рисунков. Правда, до совместной работы дело дошло только к 1984 году. Оба работали независимо: Уорхол раскрашивал контуры предметов, спроецированные на холст диапроектором, Баския затем экспрессивно лепил слой за слоем (результат напоминает рекламу мебельного магазина, покрытую граффити).
На тот момент коллеги и критики относились к Уорхолу крайне негативно. Его считали придворным художником у людей, добившихся успеха при Рейгане, портретистом спекулянтов и плутократии. И действительно, редкий образ успешного бизнесмена в американском кино 1980-х обходится без портрета кисти Уорхола в интерьере. Ореол звездности и ощутимого финансового достатка, однако, привлекал Баския и близкое ему поколение художников, не нашедших точек соприкосновения с академичным и строгим искусством концептуализма и минимализма. Признание Уорхола было для Баския крайне важным, но недолго. С первых совместных выставок середины 1980-х на дуэт посыпались критические отзывы, и Баския почувствовал, что ассоциации с Уорхолом тянут его ко дну, после чего прекратил общение со старшим коллегой. Смерть Уорхола в 1987 году тем не менее Баския перенес крайне тяжело и погрузился в депрессию, которая и стала одной из причин его ранней кончины от передозировки героина.
На тот момент коллеги и критики относились к Уорхолу крайне негативно. Его считали придворным художником у людей, добившихся успеха при Рейгане, портретистом спекулянтов и плутократии. И действительно, редкий образ успешного бизнесмена в американском кино 1980-х обходится без портрета кисти Уорхола в интерьере. Ореол звездности и ощутимого финансового достатка, однако, привлекал Баския и близкое ему поколение художников, не нашедших точек соприкосновения с академичным и строгим искусством концептуализма и минимализма. Признание Уорхола было для Баския крайне важным, но недолго. С первых совместных выставок середины 1980-х на дуэт посыпались критические отзывы, и Баския почувствовал, что ассоциации с Уорхолом тянут его ко дну, после чего прекратил общение со старшим коллегой. Смерть Уорхола в 1987 году тем не менее Баския перенес крайне тяжело и погрузился в депрессию, которая и стала одной из причин его ранней кончины от передозировки героина.
«Друбич для меня как любимый браунинг для Дзержинского».
Сергей Соловьев и Татьяна Друбич в рубрике #влюбленные
Сергей Соловьев и Татьяна Друбич в рубрике #влюбленные
Самое любимое у Павла Пепперштейна:
Ты думала, это мишка
Плюшевый и простой,
А это черная книжка
С таинственной душой.
Ты думала, это поезд
Нас в дальние страны везет,
А это мерцающий пояс
Застегнутый наоборот.
Ты думала, дальние страны
Есть где-то на этой земле,
Но дальние страны - туманы
Осевшие на стекле.
Ты думала, это котик
На кухне из блюдечка пил,
А это чудовищный ротик
Всю душу мою проглотил.
Ты думала, это могила
Чужого тебе старика,
А это я, твой милый,
Лежу неподвижно пока.
Ты думала, это мишка
Плюшевый и простой,
А это черная книжка
С таинственной душой.
Ты думала, это поезд
Нас в дальние страны везет,
А это мерцающий пояс
Застегнутый наоборот.
Ты думала, дальние страны
Есть где-то на этой земле,
Но дальние страны - туманы
Осевшие на стекле.
Ты думала, это котик
На кухне из блюдечка пил,
А это чудовищный ротик
Всю душу мою проглотил.
Ты думала, это могила
Чужого тебе старика,
А это я, твой милый,
Лежу неподвижно пока.
Страшные некультурные крестьянские большевики правили нами в 30—х:
Выходной Аросева 24 сентября 1934 года не отличался от любого другого.
«Детей отправил в Парк культуры Горького. Одевался, умывался. Играл с сыном.
За детьми, и в театр. «Кармен». Оставил там детей. Сам – в книжные магазины. Купил много интересного.
Особенно доволен Петраркой.
Столовая СНК. Звонил Кагановичу. Он уехал в город, звонил в Кремль – еще не приехал.
За детьми. Отвел обедать в столовую СНК, сам в библиотеке столовой читал Ал. Толстого «Петр I».
Домой.
Читал Петрарку. Положительно нет того, кто бы не бился над вопросом о смерти!
Балет в консерватории. Очень хорошая Мария Борисова из студии Дункан. Острая женщина.
Читал Петрарку»
Дома Аросев устраивал домашние спектакли, в которых участвовали его младшие дочери, Ольга и Елена. (Старшая дочь Наталья жила с новой семьей матери в коммунальной квартире; Ольга и Елена жили с отцом, воспитательницей и домработницей; сын Дима жил с матерью в соседней квартире; Аросев делил время между младшими дочерями и новой женой с сыном.) Феликс Кон играл с женой и друзьями в шарады; жена Осинского Екатерина Смирнова играла с детьми в «литературные игры»[1078].
В литературные игры можно было играть по-разному. У дочерей Аросева был книжный шкаф с большой полкой.»
Отрывок из книги
«Дом правительства. Сага о русской революции»,
Юрий Львович Слёзкин
Выходной Аросева 24 сентября 1934 года не отличался от любого другого.
«Детей отправил в Парк культуры Горького. Одевался, умывался. Играл с сыном.
За детьми, и в театр. «Кармен». Оставил там детей. Сам – в книжные магазины. Купил много интересного.
Особенно доволен Петраркой.
Столовая СНК. Звонил Кагановичу. Он уехал в город, звонил в Кремль – еще не приехал.
За детьми. Отвел обедать в столовую СНК, сам в библиотеке столовой читал Ал. Толстого «Петр I».
Домой.
Читал Петрарку. Положительно нет того, кто бы не бился над вопросом о смерти!
Балет в консерватории. Очень хорошая Мария Борисова из студии Дункан. Острая женщина.
Читал Петрарку»
Дома Аросев устраивал домашние спектакли, в которых участвовали его младшие дочери, Ольга и Елена. (Старшая дочь Наталья жила с новой семьей матери в коммунальной квартире; Ольга и Елена жили с отцом, воспитательницей и домработницей; сын Дима жил с матерью в соседней квартире; Аросев делил время между младшими дочерями и новой женой с сыном.) Феликс Кон играл с женой и друзьями в шарады; жена Осинского Екатерина Смирнова играла с детьми в «литературные игры»[1078].
В литературные игры можно было играть по-разному. У дочерей Аросева был книжный шкаф с большой полкой.»
Отрывок из книги
«Дом правительства. Сага о русской революции»,
Юрий Львович Слёзкин
Forwarded from Русский шаффл (Олег Кармунин)
Михаил Круг про Егора Летова: «Это полный даун, который поет промарксистские песни, машет красным флагом». Интересно поменялось время, да? Сегодня промарксистские песни — это последний писк моды. Махать красным флагом означает быть в глобальном мировом тренде. Как все странно меняется местами.
Вячеслав Бутусов и Сергей Бодров на съёмках фильма "Брат". 1997 год
Forwarded from Strelka Mag
Место строительства екатеринбургского храма святой Екатерины перенесли на бывший приборостроительный завод. Ради строительства храма снесут корпус, который украшает надпись «Кто мы, откуда, куда мы идём?» — это арт-объект художника Тимофея Ради. Мэр Екатеринбурга Александр Высокинский обещал, что объект сохранят и постараются интегрировать в проект.
Саша Чёрный вам в холодный октябрьский день
Утро. Мутные стекла как бельма,
Самовар на столе замолчал.
Прочел о визитах Вильгельма
И сразу смертельно устал.
Шагал от дверей до окошка,
Барабанил марш по стеклу
И следил, как хозяйская кошка
Ловила свой хвост на полу.
Свистал. Рассматривал тупо
Комод, «Остров мертвых», кровать.
Это было и скучно, и глупо -
И опять начинал я шагать.
Взял Маркса. Поставил на полку.
Взял Гёте - и тоже назад.
Зевая, подглядывал в щелку,
Как соседка пила шоколад.
Напялил пиджак и пальтишко
И вышел. Думал, курил...
При мне какой-то мальчишка
На мосту под трамвай угодил.
Сбежались. Я тоже сбежался.
Кричали. Я тоже кричал,
Махал рукой, возмущался
И карточку приставу дал.
Пошел на выставку. Злился.
Ругал бездарность и ложь.
Обедал. Со скуки напился
И качался, как спелая рожь.
Поплелся к приятелю в гости,
Говорил о холере, добре,
Гучкове, Урьеле д’Акосте -
И домой пришел на заре.
Утро... Мутные стекла как бельма.
Кипит самовар. Рядом «Русь»
С речами того же Вильгельма.
Встаю - и снова тружусь.
Утро. Мутные стекла как бельма,
Самовар на столе замолчал.
Прочел о визитах Вильгельма
И сразу смертельно устал.
Шагал от дверей до окошка,
Барабанил марш по стеклу
И следил, как хозяйская кошка
Ловила свой хвост на полу.
Свистал. Рассматривал тупо
Комод, «Остров мертвых», кровать.
Это было и скучно, и глупо -
И опять начинал я шагать.
Взял Маркса. Поставил на полку.
Взял Гёте - и тоже назад.
Зевая, подглядывал в щелку,
Как соседка пила шоколад.
Напялил пиджак и пальтишко
И вышел. Думал, курил...
При мне какой-то мальчишка
На мосту под трамвай угодил.
Сбежались. Я тоже сбежался.
Кричали. Я тоже кричал,
Махал рукой, возмущался
И карточку приставу дал.
Пошел на выставку. Злился.
Ругал бездарность и ложь.
Обедал. Со скуки напился
И качался, как спелая рожь.
Поплелся к приятелю в гости,
Говорил о холере, добре,
Гучкове, Урьеле д’Акосте -
И домой пришел на заре.
Утро... Мутные стекла как бельма.
Кипит самовар. Рядом «Русь»
С речами того же Вильгельма.
Встаю - и снова тружусь.
Forwarded from Вершки и корешки
Киноведческое
Вчера в ходе одной беседы коллега, разбирающийся (в отличие от меня) в кино, предложил неожиданную интерпретацию гениального «Соляриса» Андрея Тарковского: мыслящий океан в этом фильме — образ России, огромной, таинственной, могучей и непостижимой. А еще вы все так от нее охуеете, что будете корчиться на полу орбитальной научной станции, задыхаясь от ужаса, — закончил я его мысль. Привет.
Вчера в ходе одной беседы коллега, разбирающийся (в отличие от меня) в кино, предложил неожиданную интерпретацию гениального «Соляриса» Андрея Тарковского: мыслящий океан в этом фильме — образ России, огромной, таинственной, могучей и непостижимой. А еще вы все так от нее охуеете, что будете корчиться на полу орбитальной научной станции, задыхаясь от ужаса, — закончил я его мысль. Привет.