В начале 90-х ульяновский пивзавод выпускал отличное пиво "Витязь".
В один из наших с Куряевым приездов в Москву мы привезли туда два ящика "Витязя" – светлого и тёмного – и с этим добром завалились прямо в студию "Ленкома" к Володе Черепанову. В студии, кроме Володи, были музыканты "Аракса", кто-то из молодых артистов и Валера Андреев.
Они тянули какое-то голландское пойло из маленьких алюминиевых банок, которое мне страшно хотелось попробовать – я ещё ни разу не пил буржуйского пива. Тем не менее, мы хлебосольно выставили своё. Москвичи снисходительно взяли по бутылке: " Ну-ка, попробуем, чем у вас там в провинции поят..." И не остановились, пока не прикончили все сорок бутылок.
И только после этого снова принялись за голландское.

Я в совершенстве владею несколькими иностранными словами. Но практически не говорю ни на одном языке, кроме русского. И, разумеется, ничего не понимаю, кроме коротких и всеобъемлющих ругательств...
И вот подходит ко мне в Риме маленькая чёрная бабёнка и обращается на итальянском:
- Como posso...?
- I don't understand.
- English?..
- No...
Уходит и, показывая находу комбинацию из среднего пальца:
- Fuck you!
- Fuck you too.
Наверное, она решила, что я не хочу с ней разговаривать, потому что я расист.

Возмутительнее всего то, что здание, стоящее где-нибудь в жопе Рима и достойное того, чтобы ради него можно было бы снести, например, дом правительства на площади Ленина в Ульяновске, привередливые итальяшки терпеть не могут, потому что оно не слишком, видите ли, древнее!

Древние римляне достают прохожих, делают зверские лица и приставляют к горлу деревянный кинжал, выкрашенный серебрянкой. Если на вопрос: "Вер а ю фром?" получают ответ: "Россия" тут же орут: "Привьет, братан! Москва? Урал?" А один из древнеримских кентурионов, которых мы между собой назвали Джоуи, потому что он похож на Мэтта ле Блана, услышав, что мы русские, осклабился и выкрикнул: "Руссо туристо! Облико морале!"

Я так много пишу про Кирилла Тучного и Лёху, что многие думают, что у нас две кошки. А на самом деле их три. Самую старшую, незаслуженно забытую и относительно породистую, в сравнении с этими двумя безродными хулиганами, кошку зовут Норка. Ей тринадцать лет, и она настолько старая, что, когда ночью спит у меня под боком в позе дохлой кошки, я её периодически глажу, заодно проверяя, жива ли.

Норка и в молодости не особо отличалась прытью. В этом никогда не было необходимости: кроме квартиры в своей жизни она ничего не видела, еда под носом, ничто не отвлекает от любимого занятия – лежать в виде комка пуха на вязаной подстилке.

Как-то раз мы её чуть не уморили голодом.
Нам всей семьёй надо было уехать дня на три в Москву. Мы оставили много еды и воды для неё и хомяка, которого, кстати, Норка опасалась из-за его неадекватной по её мнению подвижности. В дороге машина сломалась, и нам в связи с её ремонтом пришлось зависнуть в Москве на неделю. Вернувшись, мы ожидали увидеть два иссохших трупика. Но, едва мы открыли входную дверь, как раздался истошный вопль Норки, которым она проклинала нас на чём свет стоит. В кормушке не было ни кусочка еды, в поилке – ни молекулы воды. В последнее время до нашего приезда Норка глодала фиалки. Хомяку в этом смысле повезло меньше – он жил в клетке. К нашему появлению он впал в анабиоз и в первое время не мог даже пить воду. Но на второй день уже демонстрировал былую удаль, проделывая гимнастические упражнения на прутьях клетки. Более того, голодание вызвало в нём такой прилив жизненных сил, что он прожил в полтора раза дольше, чем обычно живут хомяки. Этот факт – в пользу голодания ради здоровья. Норка же ещё долго припоминала нам этот случай, осыпала громкими упрёками и, разумеется, отвоевала назад все те маленькие привилегии, которых мы её лишили до поездки.

С появлением двух сорняков – Лёхи и Кирюхи её жизнь круто изменилась. Они загнали Норку под кровать, где она провела два года своей новой безрадостной жизни, перемещаясь короткими перебежками до миски или до горшка и обратно под кровать под недобрым надзором двух безжалостных пар глаз. Отчасти в этом виновата она сама. Характер у неё довольно сварливый. Всех котов, которых мы ей приносили, пытаясь наладить её сексуальную жизнь, она безбожно била по морде, похабно скандаля. А когда незадачливые женихи покидали наш дом, Норка ещё недели две на нас дулась и в знак протеста писала по углам.

Но плебеям Лёхе и Кирюхе норкины капризы до лампочки, и поэтому ей приходится трусливо сдавать территорию. Правда, сейчас, после стерилизации, она спокойней относится к их выходкам и стала чаще появляться на людях и даже позволяет себе иногда спать рядом с Лёхой, формально её не замечая. Лёха недоумевает, но на конфликт не подписывается.

Что характерно, родная норкина сестра, с которой они были похожи как две капли воды, обладала незаурядным бойцовским характером. Хозяин её ежегодно вывозил в деревню, где она выстроила всех окрестных котов и собак. И погибла она как истинный герой – обнаружив на вверенной территории лису, она смело бросилась в атаку и пала в неравном бою.
Вечная слава героям!

Полковник ГРУ в отставке шиномонтажник Володя – неиссякаемый источник ненужных мне знаний.

«Смотри, какой у меня номер – 73 612! Это номер воинской части ульяновской 31-й десантно-штурмовой бригады. Всё не так просто!
Я себе на колёсные арки поставил диффузоры. Слышь, ни у кого нет – у меня есть. Знаешь, что такое диффузоры? Тебе это нахуй не нужно, но я тебе скажу, как родному. А, у тебя тоже есть. Ну, ты – в теме!
Я даже козырьки от дождя на боковые зеркала поставил. А ты хуль думал! Спрашивают: «Дядя Вова, ну и как, помогают?" А я хуй его знает, меня в дождь из дома не выгонишь!»

И так полтора часа.

#полковникГРУ

Ко дню рождения Джеймса Брауна.

Однажды папа вернулся из поездки в ГДР, куда он ездил старшим группы. Это его, как советского гражданина, характеризует сугубо положительно. Старшими туристических групп назначали особо лояльных, даже рьяных коммунистов.
Из поездки папа привёз пластинку Джеймса Брауна. Вряд ли он понимал, кто это вообще такой. Поэтому я очень удивился. Но потом страшно обрадовался. Но, оказалось, напрасно. Пластинка предназначалась для какой-то тётки. И никакие уговоры оставить её не помогли. Лет через двадцать я, разумеется, понял, почему он был столь непреклонен...
Но так или иначе, Джеймс Браун уплыл к этой бабе. Вот такой был мой папа - человек слова тире дела.

В детстве мы всей семьёй за исключением бабушки предприняли путешествие в Москву. Туда – на самолёте Ту-104, обратно – на теплоходе. Культурная программа в Москве была стандартной: зоопарк на Красной Пресне, ВДНХ, Красная площадь, Третьяковка...
На ВДНХ меня было невозможно извлечь из павильона "Космос", а в зоопарке я был поражён способом дефекации бегемота: он повернулся задом к почтенной публике и так быстро крутил хвостом, что говно красиво разлеталось во все стороны веером.
Часть программы имела кладбищенский уклон: отстояв чудовищную очередь, мы посетили Мавзолей и позже съездили на Новодевичье кладбище. Мавзолей произвёл на меня сильнейшее инфернальное впечатление. Пока мы спускались вниз по ступеням, мне казалось, что я погружаюсь в могилу и останусь там навсегда. Поэтому, когда мы оттуда всё же выбрались, я радостно слонялся по некрополю у кремлёвской стены и выискивал таблички с любимыми геройски погибшими космонавтами.
К посещению Новодевичьего кладбища я готовился с большим воодушевлением. Мама вскользь обронила, что там похоронена жена Алексея Николаевича Косыгина – тогдашнего председателя Совета министров СССР. Меня эта новость почему-то страшно возбудила. Поэтому, едва ступив на кладбищенскую территорию, я стал тянуть всех к её могиле. На покойницу мне было, конечно, наплевать, но я был твёрдо уверен, что на скамеечке возле могилы должен непременно сидеть безутешный Алексей Николаевич. Разумеется, он там не сидел, и, обнаружив это, я был жутко разочарован. Впрочем, быстро утешился возле могилы космонавта Павла Беляева, который летал в космос в паре с Алексеем Леоновым, но почему-то не погиб героически, а умер от перитонита.
Тем не менее, когда осенью настал момент писать сочинение "Как я провёл лето", я в общих чертах коснулся похода в Мавзолей, упомянул зоопарк, благоразумно опустив эпизод с бегемотом-засранцем, и особо отметил, что мы посетили Новодевичье кладбище, где похоронены великие люди: Николай Васильевич Гоголь, космонавт Беляев и жена Косыгина.

На протяжении нескольких последних лет своей жизни папа в этот день рассказывал одну и ту же историю.
Они идут с ребятами в школу в Астрадамовке и, переходя по мосту речушку, слышат, что кто-то сзади их догоняет... "Оглядываемся: девчонка с нашей улицы... Забыл, как зовут. Кричит, руками машет... Что такое?.. "Война, - говорит, - кончилась!" И мы давай обниматься, скачем, смеёмся..."
И в этом месте он начинал плакать.
Я снисходительно его утешал. Мне до смерти надоела эта история.
И теперь, когда папы нет, рассказать историю про Победу некому.

Когда дед ушел на войну, бабушка осталась в Астрадамовке одна с пятерыми детьми. Мой отец был старшим ребёнком в семье, и ему на тот момент исполнилось 11 лет, а, значит, он мог работать в колхозе. Это было уже легче.
Когда дед вернулся с победой, то он начал немедленно и беспробудно пить, а бабушку, которая была недовольна таким воином-победителем, поколачивать. И через две недели после его триумфального возращения бабушка собрала всех своих пятерых детей и уехала от него в Ульяновск.
В результате я видел своего деда-фронтовика всего два раза в жизни. Оба раза он не мог вспомнить, чей я сын, как меня зовут и сквозь слёзы радости, посвящённые воссоединению родственных уз, каждые десять минут переспрашивал: "Чей ты, говоришь, сын?.." Но поскольку во вторую нашу встречу мы с ним дико напились, то в конечном итоге остались весьма довольны друг другом. Напоследок он крепко меня расцеловал, ещё раз спросил, как меня зовут, и мы расстались. Теперь уже навсегда. И я храню в своём сердце это единственное, но самое теплое воспоминание о своем дедушке Василие Андреевиче, абсолютно не связанное с его героической фронтовой биографией, которая у него, надо полагать, всё же была.

У меня есть заклятый друг, который в каждый момент, когда он что-то говорит, свято верит в то, что говорит. Даже, если это прямо противоположные вещи.
И всегда собою удовлетворен, сам у себя считается кристальной честности человеком и бурно негодует, когда кто-то ставит его искренность под сомнение.
Это очень удобное свойство.

Забавную историю рассказали про нынешнего и.о. ректора политеха Александра Петровича Пинкова.
В Ульяновске озаботились архитектурным освещением. Мэром тогда был Пинков. И вот он встретился с руководителем некой московской компании на эту тему. Выразил свои пожелания следующим образом: "Нужно, чтобы в результате город производил впечатление безысходности и уныния..."
На вопрос, в какое время суток происходил разговор, был ответ: "Около 12 часов дня."
Т.е. Александр Петрович к этому времени уже пребывал в состоянии элегическом.

Сосед по саду Петрович вместо здрасте: "Устал! На рыбалке был в Танкеевке. Дотемна клёв, потом опять в три часа вставай!.. Тридцать семь кило словил карасей, сазанчиков... Надо снова ехать. Звонили - лещ пошла"

#головасадовая

В 1983 году мы с хоровой капеллой политеха ездили на конкурс хоров в Каунас. Жили в общаге какого-то института. По вечерам сидели с местными студентами, пили пиво "Жигулинис", пели песни.
Пришла какая-то девчонка, некоторое время послушала. Мы остались вдвоём. Она взяла гитару и запела какую-то заунывную песню на литовском языке. Я вежливо выслушал и спросил, о чём эта песня. Она сказала, что песня о парне, который совершил на Лайсвес-аллее несколько лет назад самосожжение за свободу Литвы. Я легкомысленно ответил: "Ну и дурак". Девчонка молча встала и ушла. Во время вильнюсских событий я неожиданно понял, что дурак был я. Счастливый двадцатилетний советский идиот.

Всвязи с птичьим названием "улица ДМГ Мори" в Ульяновске вспоминал, какие еще у нас есть улицы, с аббревиатурами в названии.
И сразу на память пришел проспект 50-летия ВЛКСМ - улица, на которой стояла школа, где я десять лет учился.
Большую часть своей жизни я прожил в микрорайоне, построенном для автозаводчан. Его ограничивали изначально два бульвара - Западный и Восточный. Западный бульвар так и остался Западным бульваром, в Восточный бульвар в 1968 году превратился в проспект 50-летия ВЛКСМ. А жаль, хорошее было название.

Мои друзья - скромные, ранимые и даже робкие люди. Поэтому Олег Калмыков всегда шумит, открывает двери в высокие кабинеты ногой и вообще ведет себя вызывающе. Преодолевает стеснительность.
Ладо Иванидзе, живя в Ульяновске, вечно бегал по центру в сомнительной компании и вечно кого-нибудь бил. Тех, кого помню из той банды, звали Кабан, Садист и Люська. Причем, Люська была развитая девушка и дралась наравне с парнями, а иногда и забегая вперёд. Ладо потом признался, что дрался потому, что с детства не мог ударить человека по лицу и вообще был страшно не уверен в себе...
Хотя, Андрюха Бузуев и Александр Иванович Варюхин, например, всегда подчеркнуто вежливы, корректны и в драках не замечены. Что, разумеется, даёт все основания считать их самоуверенными, грубыми и циничными хулиганами.

Из своего пионерского детства я запомнил только один эпизод, который следовало бы запомнить. Я спионерил значок с витрины на Главпочтамте. И меня немедленно замели. К счастью, обошлось без ментов, детской комнаты, и я, естественно, никому об этом не рассказывал. Зато, раз и на всегда понял - открытое хищение чужого имущества - это не моё. Только тайное и по предварительному сговору.
Хороший урок для юного пионера.

В "Ростелекоме" человек двадцать в очереди. Работает одна операционистка. Наверное, туда набирают флегматичных, потому что выдерживать такой напор бытовой ненависти дано не каждому. В основном, люди приходят расторгать договоры, и это энтузиазма работнице тоже не добавляет.

По залу прохаживается как следует потрёпанный жизнью мужичок и вносит в ожидание свежую струю. То есть, что называется, балагурит - громко и отчётливо. Чтобы всем сразу было понятно - перед нами краснобай и весельчак. Такие люди у меня всегда вызывают ощущение, что я их уже встречал при сходных обстоятельствах. Они просто кочуют из одной очереди в другую, чтобы реализовать свою склонность к конферансу перед людьми, которые не в состоянии от этого уклониться.

В какой-то момент он понял, что до него очередь сегодня не дойдёт и решил записаться на другой день по телефону. Громко назвал своё имя, и я вспомнил, что без малого тридцать лет назад работал с ним в одном цехе Радиолампового завода. Как он выглядел тогда я, разумеется, не помню, но манеру вещать и фамилию моментально вспомнил. И машинально её повторил.
Он стремительно подошёл, протянул мне руку: "Да, это я!.. Что-то не припоминаю..." Я говорю: так, мол, и так... Павлов Михаил... работали вместе тридцать лет назад...
Он откинулся назад и трагически заорал: "Ох, ты ж, блядь, как ты сдал!.."

Помню, основной ставкой в споре был ящик пива. "Спорим на ящик пива?!" Это я даже сейчас могу выпалить в любом состоянии. В студенчестве наряду с ящиком у нас фигурировало ведро пива. Причем, ведро преобладало.

На конечной трамвая "четвёрки" у парка Победы была пивнушка. Стандартная, с корявым навесом, покрытым колотым шифером, и с липкими от пива и рыбы досками по периметру на уровне груди, которые в то время заменяли нам барную стойку. Там продавали летом просто разбавленное пиво, а зимой, кроме того, с подогревом. "С подогревом" – это в ёмкость добавляли пиво, подогретое в эмалированном чайнике на электроплитке. Чтобы, значит, зубы от холода не выкрошились.

Почему говорю "в ёмкость".
Потому, что пивные кружки ко времени, когда я дорос до пива, уже почти повсеместно вытеснились обычными стеклянными банками.

Пивнушку мы называли "У тёти Ани".
Мы приходили, совали голову в дверь ларька. Через несколько минут из-за двери появлялось оцинкованное ведро. На нём коричневой охрой было выведено "ДЛЯ ПОЛА". Затем, мы сидели в парке Победы вокруг этого ведра и пускали по кругу банку, которой черпали пиво.

Эту тётю Аню я так ни разу и не рассмотрел, видел только распухшую от воды руку, выставляющую нам за дверь ведро с пивом.

Брежнев мне — как я сам, моя семья и мироздание. Я помню его столько, сколько помню самого себя. Дорогой Леонид Ильич стал первым лицом государства, когда мне было два года. И был им, пока не умер. А умер он, когда я учился на третьем курсе института. Говорят, что сначала его никто не воспринимал всерьез. Недооценили.
Так или иначе, целое поколение под мудрым руководством КПСС и лично Генерального секретаря Брежнева выросло из яслей, отмаршировало с пионерскими горнами и отправилось погибать в Афганистан. Мне повезло – я отправился учиться в институт.
На наших глазах этот всесильный генсек, чернобровый красавец с наружностью оперного тенора и дамского угодника, потихоньку становился фольклорным персонажем. Всесоюзным дедушкой, про которого, сначала на кухнях, в курилках, а затем вообще не таясь, рассказывали анекдоты. Моя московская бабушка услышав в новостях, что Брежнев едет с официальным визитом в Индию, заплакала от жалости: «Его же там убьют!..»
Его партийные многочасовые доклады уже никто не слушал, включая его престарелых соратников. Тем более, под конец жизни во рту Леонида Ильича творилось нечто фантастическое – понять, что он там бормочет, было решительно невозможно.
И по мере того, как старел и дряхлел он сам, дряхлел и разлагался Советский Союз.
С прилавков исчезали самые заурядные продукты. Рыба была представлена консервами «Завтрак туриста», масло из сливочного превратилось в бутербродное, а затем исчезло вовсе. Зато в газетах появились статьи, пропагандирующие полезные свойства маргарина.
Едва ли не самым распространённым было слово «выбросили». Его употребляли в таком, например, контексте: «В гастрономе выбросили кур!»… или «В ЦУМе выбросили румынские полуботинки, я одну пару урвала…»
Мы выходили из положения тем, что нам присылали продукты родственники из Москвы: сгущенное молоко, гречку, конфеты «Коровка». В Ульяновске в конце 70-х гречку можно было заполучить только двумя способами: если вам посчастливилось, и у вас кто-то умер, или если у вас сахарный диабет. В этом случае, предъявив соответствующие документы, можно было отовариться в специальном магазине… К слову, мой папа гречку не любил, потому что его закормили гречневой кашей в армии в начале 50-х.
Именно во времена Брежнева появилась язвительная загадка "длинный зелёный пахнет колбасой" с отгадкой – поезд "Москва-Ульяновск". В каждом городе, куда ходил прямой поезд из Москвы отгадка была своя.
Кстати о поезде. В центре Ульяновска на "Чугунке" фигурировал очень колоритный персонаж, упакованный в джинсу, в модных солнцезащитных очках. Это был повар (или официант, я уже не помню) вагона-ресторана фирменного поезда и фарцовщик Маккартни. У него есть, разумеется, и другое, настоящее имя, но я его никогда не знал. Самые независимые центровые хулиганы перед ним слегка заискивали. Еще бы! Работать в поезде было очень выгодно. Весь персонал от официанта вагона-ресторана, проводника до начальника поезда были людьми весьма полезными, и с ними искали знакомства. Потому что эти люди везли из Москвы дефицитные товары – колбасу, сливочное масло, мясо, вино «Мурфатлар» — набитые в купе проводников, на третьи полки, в подвагонные ящики и ящики для угля.
Короче говоря, Маккартни был фигурой в Центре значительной...
Недавно я встретил его в рыбном павильоне Центрального рынка. Теперь он там чистит рыбу всем желающим, кто не хочет заниматься этим грязным делом дома. Мне стало немного грустно… Ведь, если бы Брежнев был вечен, может быть, не пришлось бы этому пожилому теперь и, наверное, не совсем здоровому экс-фарцовщику слоняться по рынку по уши в рыбьей чешуе в синем на вырост халате вместо джинсового костюма. Согласитесь, для Маккартни чистить рыбу — как-то странно!..
Хотя, мой пьяный друг Серёга, дембельнувшись из ОМСДОНа (дивизии имени Дзержинского) осенью 1982 года сразу после похорон Брежнева, обняв унитаз твердил: «Я из-за этого ёбаного Брежнева целый месяц лишнего в казарме проторчал. Век не прощу!..»
И не простил, ведь! Всю оставшуюся жизнь до самой смерти с перепоя голосовал за ЛДПР.