Калмыков рассказывал.
Выпивали они в узком кругу ограниченных людей. С тренерами дзюдо.
Среди них был один казанский татарин.
И в какой-то момент он набрал лирического сеансу в полной мере и запел.
Со всеми нужными колоратурами, четвертьтонами, прочими мелодическими ништяками.
Песня была длинная, а в конце каждой музыкальной фразы он произносил загадочное слово "Елдыс!" с интонацией "Аминь"
Наши пьяные тренеры так и подумали, что он поёт эротическую песнь про елду во множественном числе.
Учите татарский, пацаны! Казань - мать городов русских.

В босоногом социалистическом детстве, нас пичкали всевозможными сказами и притчами о Ленине. Вот одна из них. Перескажу, как помню.

В одной из загнивающих стран чистогана смелый рабочий написал мелом на стене LENIN.
Увидел ненавистное имя Правитель той страны и повелел немедленно его закрасить. Кинулись исполнять приказание верные псы режима, взяли краску и закрасили надпись. Да дураки были – обвели надпись по линии.
И стала она еще заметней - LENIN!
Очень рассердился проклятый Главный Буржуин и велел вырубить надпись из стены.
В результате имя LENIN стало видно еще лучше!
В ярости Сатрап приказал заложить надпись камнем.
И тогда имя LENIN увидели все!

А нет, чтобы мокренькой тряпочкой стереть…

Была у меня одноклассница Наташа Христофорова. Она была прекрасна. Я её без памяти и без надежды любил. Да и сейчас люблю.

А она, как выяснилось однажды, страстно мечтала выйти замуж за курсанта. В конечном итоге ей это удалось, что характеризует её как человека целеустремлённого. Мои же шансы рухнули до отрицательных величин, поскольку ни в какие военные я идти не собирался.

После окончания школы Наташа уехала в Куйбышев, где поступила в институт связи. Я остался в Ульяновске и поступил в ПТУ.

Пошёл я туда только из-за того, что там была классная музыкальная аппаратура и электроорган "Vermona". И вот мы всем своим школьным ансамблем переместились в это профтехучилище. Ансамбль назывался "Big Zewel", что в переводе означает "Большой завал".

***
Вернувшись с картошки, я немедленно поехал к любимой девушке в Куйбышев. Она меня не ждала и, обнаружив в фойе института, была слегка озадачена – по лицу её скользила смутная тень.
Так или иначе, она никак не могла уйти с лекций, и я выразил готовность подождать, тем более, что особого выбора не было.

Вынужденно слоняясь по набережной в состоянии тоски, ревности и злости, я наткнулся на цыганок. Они меня охмурили – вытянули из меня сумасшедшую сумму в 10 рублей 15 копеек под предлогом, что они немедленно уладят все мои любовные дела, а деньги непременно вернутся.

Особенно запомнилась одна, которая всё время кричала, что она мать. У неё был полон рот металлических зубов. В качестве доказательства своего материнства она выжимала из своей левой сиськи молоко, которое просачивалось прямо сквозь пёструю её кофтейку. Затем она вдруг понизила голос, наклонилась и прохрипела мне в ухо: "Только никому не говори, а то весь заговор пропадёт, пропадут все деньги, а твой хуй будет кричать!"

Конечно, я страстно мечтал уладить свои любовные дела да и деньги хотелось получить назад, но это последнее заклятье про кричащий хуй меня привело в такой мистический ужас, что я позорно бежал.

Наконец, любовь всей моей жизни выпорхнула из дверей института, торжественно сообщила, что у неё консультация, и вообще надо было предупредить. И запорхнула обратно.

Оставаться далее не имело никакого смысла, и я нога за ногу поплёлся на автовокзал. Пока добрался до вокзала уже стемнело.

Купил билет и уселся на скамеечку. Времени было вагон.
Немедленно рядом со мной уселся какой-то старикан. Он что-то говорил, придвигаясь всё ближе, изо рта его несло какой-то блевотиной. Потом он недвусмысленно полез ко мне в штаны. Тут меня стало потряхивать. Пока я лихорадочно соображал, как поступить, с небес раздался трубный глас: "А ну-ка, пошёл нахуй отсюда, старый пидор, пока я тебе ебало не разбил!" Это был довольно пьяный, но ещё энергичный мужичок. Сделав последнюю робкую попытку увлечь меня за собой, за что был награждён увесистым пинком моего могучего избавителя, старичок довольно шустро смылся.

"Ты чё, не видишь, что это пидарас?!" - накинулся мужик на меня. Я пытался что-то промямлить, но он меня перебил: "Короче, по рублю, и в школу не пойдём. А пойдём ко мне. У меня дома – красное, белое, пиво, как полагается". По-моему, я взвыл.

Во всяком случае, мужик куда-то подевался, а я кинулся в здание вокзала. Там меня немедленно замели в свою кондейку менты. Документов у меня при себе никаких не было, и они принялись куражиться. Говорили, что могут задержать на какое-то сумасшедшее количество суток для выяснения личности, совали под нос пачку фоток, некоторые из которых я раньше видел на стендах "Их разыскивает милиция". Но денег у меня всё равно больше не было, а был только билет до Ульяновска, поэтому менты сжалились и меня отпустили.

Я сел в автобус. Приключения на этом закончились. Куйбышев мне решительно не понравился.

В Ульяновск я приехал часа в три ночи, шёл пешком домой. Проходя мимо дома своего друга Вадика Миронова, забрался на его подоконник (он жил на первом этаже), стукнул в окно, разбудил его. И остаток ночи мы с ним пили быстрорастворимый кофе без цикория, слушали по кругу пластинку Элтона Джона "Goodbye yellow brick road".

Потом я часто рассказывал эту историю. Но никогда не рассказывал про страшное цыганкино заклятие. Вероятно, опасался, что если расскажу, мой хуй, чего доброго, и правда, начнёт кричать, разумеется, в самый неподходящий момент. Кто их знает, этих цыган.

Пусть тоже здесь будет.

По радио Толкунова поёт "Носики-курносики" и напоминает случай, о котором лет сорок назад мне рассказал мой беспокойный братец.
Пригласил друг девушку домой, обставил, как мог, романтично комнату: маг взял погонять, катушек по друзьям набрал, "Агдаму" купил - в общем изготовился покорить её в широком смысле. Всё пошло как по маслу. И вот музычка звучит, "Агдам" по жилушкам разошёлся. Взбирается наш герой на девчонку и ну её естествовать, не щадя живота. Глаза вытращил, язык высунул, вспотел... А девочка смирненько лежит на спинке, пальчиком по ковру на стене водит мечтательно и вдруг говорит: "Ой, а есть у тебя "Носики-курносики"? А поставь, пожалуйста".

Приходит как-то раз в нашу рекламную фирму молодой человек и просит сделать красивую вывеску на его магазин. Я ему показываю портфолио, выясняю детали, говорю, что надо выехать на объект, и т.д. Он послушал некоторое время и говорит: "Да не надо ничего. Там есть два окна. Наклейте на одно "УАЗЫ", на другое "ЗАПЧАСТИ". И всё! Покажите мне плёнку, какая у вас есть". Я показал. Он выбрал жёлтый "электрик", от которого кровь из глаз, и ушёл. Это был Владимир Набатов, компания "Авторай".
Как резонно заметила Маргарита Павловна Хоботова, мастера не мудрствуют!

Недавно вечером ехал по центру города в выходной. На Гончарова в районе ЦУМа редкие прохожие передвигались короткими перебежками. Им было одиноко и страшно. Ниже перекрёстка с улицей Ленина - ни души.
– Где народонаселение-то?..
– В "Аквамолле", наверное.
Вот так однажды выйдешь на улицу, а все жители Ульяновска сгинули в гипермаркете. Ушли, как дети за гамельнским крысоловом.

Во время службы в армии я некоторое время снимал за 20 рублей в месяц койку у тёти Ани Бурячек. Именно так – не комнату, не квартиру, а койку. Это было в Керчи.
Тётя Аня была человеком фантастическим. Она любила военных. Её покойный муж был военным. Сын – тоже. Правда, сын её к тому времени тоже умер. Тётя Аня пускала на постой в свой дом только военных. Немедленно брала под опеку, покупала продукты, холостых пыталась познакомить со своей одинокой племянницей. Грамотой она не владела, составляла простым карандашом на тетрадных обрывках список купленных ею продуктов. Выглядел он примерно так: хлеп, яца, млако, мнс (майонез), кихир… При этом она беззастенчиво занималась приписками.
Сначала я пытался выяснять, как я мог за месяц съесть восемь буханок хлеба и выпить ящик молока, если три недели провёл в Севастополе. Но потом махнул рукой и безропотно отдавал ей ещё рублей по двадцать. Тем более, что свою офицерскую зарплату мне тратить было решительно некуда.
Соседки тётю Аню не любили и называли между собой Бурячихой.
Постояльцы её не сильно обременяли. Часто отсутствовали: командировки, суточные боевые дежурства, учения… Кровати были привезены из части. Оттуда же тёмно-синие солдатские одеяла. Постельное бельё тоже еженедельно выдавали в казарме. Ежегодно осенью каждому её квартиранту было положено какое-то количество угля (тётянина халупа отапливалась угольной печкой). Про уголь она мне объяснила в первый же день. Впрочем, объяснениями её реплики, которые часто не имели ни начала, ни конца, назвать было трудно.
«Мишка, курной не бери, бери антрецет!» - сказала она мне без предисловий. «Что?..»
«Тю, дурной!..» - она подвела меня к двум ящикам с углем, взяла из каждого по куску и сунула мне под нос. – «Ото – курной… Ото – антрецет!» В процессе сложного диалога выяснилось, что «курной» – это кузбасский уголь – он слегка буроватый, горит нежарко и спекается, а «антрецет» - донбасский антрацит, - и мне следует брать именно донбасский.
Однажды я обедал дома. И тётя Аня спрашивает: «Мишка, ты хамсичку любишь?»…
Часто наши разговоры носили довольно однообразный характер: её реплика из ниоткуда или неожиданный вопрос, моё ошеломлённое «что?», затем её презрительное «тю…», и дальше пояснение тоже иногда неочевидное…
Ничего про хамсичку я не знал. «Я тебя сейчас угощу». Достаёт из холодильника банку, извлекает оттуда пятернёй несколько маленьких невзрачных рыбёшек, лук колечками, ещё что-то и кидает прямо на стол, что называется «в морду». К этой её особенности таким образом угощать я уже начал привыкать и, садясь за стол, всегда на всякий случай затыкал за ворот вафельное полотенце. Поэтому моя рубашка почти не пострадала. Так, несколько мелких масляных пятен.
- Это что?
- Хамса.
- А это? – я ткнул пальцем в серый кубик какого-то корнеплода.
- Тю! Редиска… Хамсичку же нужно есть с редисочкой. А как же ж!..
Рыбка была настолько маленькая, что о том, чтобы её как-то чистить не могло быть и речи. Я просто взял её пальцами за голову, откусил, а голову отложил в сторонку. Рыбка оказалась на редкость вкусной. Тётя Аня впервые посмотрела на меня с некоторым уважением и сказала: «Вот ты в рыбе понимаешь. Сразу видно, что у тебя родители хорошие… Не то, что Сашка Хриштафович (старлей Крищанович, который делил со мной комнату, и которого я там ни разу не видел). Этот пёрышки отрывает, кишочки вынимает… Не знаю, что у него за родители!..» ⬇️