Вот уже несколько дней хожу вокруг поста про вынужденную эмиграцию после уголовного дела.Возможно проблема в том что тема не для одного поста. Вторая проблема что хочется писать не про эмоции а про системы. 

Что человек (пишу как всегда в первую очередь о себе, но знаю, что так работает для многих) имеет на выходе из уголовного дела. Даже если дело было не тяжкое. Даже если закончилось штрафом. Даже если дело выиграно. 
-Травму. Что уж там. Не возможно познакомиться с системой изнутри и выйти из нее бодрым и здоровым. Вторжение в личную жизнь, обесчеловечивание практики, преследование, давление, чувство беспомощности, страх, психические и физические пытки…По разному, быстрее или медленнее, но это влияет. И пошли нахуй те, кто скажет “все что вас не убивает делает вас сильнее”. Все что нас не убивает делает из нас инвалидов.
-Потерю денег. От полной, когда для оплаты адвоката продают квартиру, до весьма и весьма существенной. Политическое дело или нет - судиться всегда дорого. 
-Потерю здоровья. Потому что длительный стресс. Я не буду говорить про условия в российских сизо. Но даже более мягкие формы меры пресечения когда человек номинально живет как жил не отменяют стресса, а затянутый стресс это болячки. 
-Потерею людей. Большая беда становится отличной проверкой того кто друг и кто враг. Звучит красиво - на деле это ад из предательств, абсолютно неожиданных подстав, и с редким садом неожиданной поддержки. 
-Потерю сил. Эмоциональных. Физических.
-Потерю качества жизни. Для человека и его близких. После того как жизнь сужается до размеров уголовного дела научиться жить обратно н етак легко как хотелось бы.
-Потерю работы. Часто как для самого фигуранта, так и для его семьи. Это и про стигму, и про физическую невозможность работать, и про то что жизнь сузилась…

А потом человек уезжает.
Без накоплений. Без картины будущего. Без сил. Побитый родной страной и “помогающими” доброхотами. С большой вероятностью без большого количества социальных связей и без работы. 

В такой ситуации человека бы на курорт, но полное содержание, кормить вкусностями, обложить психологами и теплом. Желательно на половину того срока которое длилось дело.

Есть программы реабилитации для переживших онкологию. Для мам. Для военных. Есть программы для заключенных. А для бывших политзеков таких программ нет.

А что есть?
-Чужая страна. Где тебе не слишком рабы потому что ты злой русский. И пусть от твоей истории плачет каждый кому ты ее рассказываешь, но каждому не расскажешь. Где другое все, и на одно то, чтобы сходить в продуктовый тратиться в 10 раз больше сил чем обычно.
-Отсутствие дома. Сначала твой дом отобрали силовики, придя туда грязными ногами для обычка. А потом его второй раз отбирает эмиграция. И на новом месте дом нужно как-то найти, восстановить.Снять квартиру, например, та еще радость. А еще отсутствие вещей, потому что ты уехал с одним чемоданом.
-Отсутствие денег. Потому что сначала твои сбережения сожрала уголовка, а потом, даже если хоть что-то осталось - ты попадаешь под санкции. Молодец политзек, ты герой, а теперь сделай себе карту, и выведи деньги как-то сам. 
-Отсутствие работы. Потому что страна, язык, подтверждающие документы, потому что ты злой русские, потому что потому. Чтобы хорошо пристроиться в новой стране нужно крутиться, а что если пока другие крутились ты сидел, а сейчас вы с ними на одном поле должны играть, а у них многократное преимущество и сколько-то лет.
-Отсутствие людей. Потому что любая эмиграция это изоляция на первых порах. А тут еще ты побитый жизнью и не факт что очень коммуникабельный. И потому что российское комьюнити в другой стране это часто мифический зверь.
-Отсутствие системной поддержки. 
-Потеря социального статуса, потому что ты мигрант. Вторая потеря за короткое время, потому что дома ты уголовник. 
-Язык, который надо учить. 
-Ожидания по принципу “ты ж герой”. Поддерживай всех, сразу, говори публично, бейся, борись, говори, пиши. Мы для этого тебя отбивали.
-Обида от тех, кто остался в России и думает, что ты теперь в привилегированных условиях. 

Любой стране нужны крутые профессионалы и специалисты, а не побитые жизнью бывшие уголовники. И где и как найти место в этом мире не очень понятно. 

А еще тебе много лет, и тебе не очень хочется начинать все с нуля. А еще ты имел какой-то уровень жизни дома, и в общем то не хотел его оставлять, пока вопрос не встал как вопрос жизни и смерти. И ты не хочешь жить в скотских условиях или быть иждивенцем. 

И выбор из того, пойти на милость людям которые хотят тебя превратить в кейс “зверства российского режима”, и использовать как материально так и морально, мутным товарищам имеющим на тебя чуть-ли не трафинговые или рабовладельческие виды, беженством, с новыми судами и новым поражением в правах это тот еще выбор. 
А еще ты отработанный, закрытый кейс. И ты не нужен повестке, потому что ты не создаешь контент, да и пилить гранты удобнее за счет кейсов новых. А то что ты еще и живой человек, волнует очень и очень немногих. 
И вроде к чужой стране претензий быть не может. И вроде и в своей ты уже не свой. К кому тогда претензии… К кому обратиться за помощью если ты везде не свой….

Нам обещают что “никто не должен оставаться один на один с системой” но каждый раз что-то идет не так. 

Не знаю в чем мораль, но знаю что это серьезная проблема требующая системных решений. 

Приходит как то свободное-опозиционное сми к маме политзэка.
Говорит, а давайте поговорим о чувствах мам тех, кого преследуют.
Мама соглашается, потому что это важная тема о которой нужно говорить.
Дальше дня 2 ей выносят мозги редакторы (или продьюсеры) этого сми. Она им говорит, что не будет говорить только о позитиве. Они продолжают переговоры. Пишут список некорректных вопросов. Ищут помещение. Просят маму обеспечить их техническим оборудыванием. 2 дня идут переговоры.
Потом съемка. Во время которой маме хамят в "принимающем-дружественном" пространстве.
При этом мама отвечает на сложные эмоциональные вопросы, открывает душу и вновь переживает моменты ада в котором она жила.

Расстаются с журналистами все же хорошо.
Журналисты обещают прислать видео когда оно выйдет.

Узнает мама про выход интервью из соцсети. И о том, что ее в это интервью вырезали, тоже, из соцсети.

Проблема не в вырезанном интервью.

Проблема в том, что ни один из журналистской команды не удосужился сказать так мол и так. Или извиниться за потраченное время суммарно длинной в 3 дня. Или сказать спасибо, что мама находясь в трудной ситуации была готова с ними говорить.

А еще проблема в том, что такое отношение от свободных-и- либеральных не уникально. А просто очередной эпизод неуважения и обесчеловечивания.
Из раза в раз журналисты не хотят слышать не то что им хочется. И выламывают человеку руки, на интервью, чтобы он сказал то, что "правильно". И вот такие вот кейсы микро цензуры, когда интервью снимается из-за того что оно не достаточно про треш, или недостаточно про лайт происходят из раза в раз.

А еще проблема в идеализации таких сми. Вот этот весь сказ про правду, свободу, независимость и журналистов-героев. И ты видишь как они идут по головам людей в беде, во имя горячего контента. А потом за счет этого повышают свой моральный и материальный капитал.
Да конечно, естесственно, "не все журналисты". Я знаю совсем других. Но ох, как же часто все именно так.

-Журналист, который орет на меня, чтобы я говорила медленнее. 
-Журналист который берет у мамы интервью в ночь моего ареста, будит ее своим звонком, и постит потом слово в слово речь сказанную человеком в труднейшую минуту, в 3 часа ночи. 
- Журналисты которые просят меня не улыбаться и снять мои кадры с “грустным  лицом”
-Журналисты, которые из раза в раз спрашивают “а что вы такого неправильного сделали, что на вас открыли дело”. Да, ведь все знают, что “сама виновата” нельзя говорить только жертвам насилия, а политзэкам можно. 
-Журналисты, которые дают оценочные комментарии всему: внешности, речи, словам, опыту, суду.
-Журналистка уважаемого издания, которая приезжает в наш город, 3 дня ходит домой и на работу, общается с парой десятков человек, лезет в такие темы, которые друзьям не всегда расскажешь, часами вытрясает всю душу, а потом просто. не. выпускает. статью. Потому что выгорела. И ее редакция ничего не делает. Никто даже не извиняется. (несостоявшееся интервью это не про лишние 15 минут славы. Это про то, что ты тратишь силы, часы и нервы в пустоту, отнимая их от уголовного дела, а человек даже не удосуживается объяснить тебе что пошло не так)
-Журналисты, которые на просьбу не писать о детях театра, говорят “да что вы переживаете, если к ним придет полиция мы это осветим”.
-Журналисты, которые хотят опубличить слитые им в обход меня материалы дела, и когда говоришь им нет, начинают давить и говорить что если так, то вас просто никто не будет поддерживать, и вообще мы стараемся для вас.
-Журналисты, которым все равно что у тебя ночь, что ты после или до суда, после полиции. Ты должен быть всегда готов, когда нужно им. 
-Журналисты очень уважаемого сми, которые на просьбу “это не для печати” кивают, а потом выносят это самое не для печати чуть ли не в заголовок.
-Журналисты, которые пишут хайповые заголовки, после которых у людей, рискнувших высказаться в их статье, случаются проблемы. Потому что маленький город. А журналистам нужна кровушка.
-Журналисты требующие постановочных кадров, слез и эмоций. Журналисты переснимающие дубль за дублем эмоциональных речей чтобы потом не выпустить интервью.
-Журналисты пытающиеся снять “жареное”, пристающие к детям и их родителям. 
-Журналисты которых приходится охранять, помогать им чинить технику и находить для них помещения помогать со спикерами и с логистикой. 
-Журналисты, которые перед крайне судом требуют защитника сниматься, несмотря на то, что он после долгой и тяжелой дороги. 
-Журналисты которые снимают человека на камеру тайно, без его согласия, преследуя его во время прогулки, и вкладывают эту съемку в репортаж. 
-Журналисты обманом втягивающие меня в интервью с моим сталкером.
-Другие журналисты, обманом втягивающие меня в интервью с моим сталкером, на этот раз успешно, и дающие ему площадку высказаться. А на комментарий о том, что они поступили как-то не очень, специально выкладывают это интервью в карточках на видное место. 
-Журналистка, которая пишет статью для уважаемого издания, пишет не сама, а компилирую слова других людей, не включая их в соавторов, а когда ее просят убрать опасный момент (потому что дело в самом разгаре и попасть под новую статью не хочется) говорит, что мы не имеем права мешать журналистике, два дня выносит мозги целому ряду людей, пишет слезные простыни в личку и угрожает чуть ли не убить себя. И с ней разговаривают все эти 3 дня, чтобы успокоить и потому что статья нужна. 
-Журналистка которая угрожает выпустить про меня “разоблачающее” расследование, слив несуществующую личную переписку и приписав мне несуществующий диагноз.
-Журналисты снова и снова требующие последнее слово, и обвиняющие в том, что мы ничего не понимаем, когда слышат “нет”.
-Журналисты обманом приходящие на приговор и требующие в процессе него эмоционального обслуживания, когда я еду за сумкой для сизо. 

-Журналисты которые откровенно обижаются, хуже детей, когда говоришь что-то не то, что они хотят услышать.
-Журналисты которые раз за разом путают факты, подписывают меня так, как им красивее, приписывают мне то, что им выгоднее, селят меня в Марсель и сажают в колонию-поселение. 
-Журналисты не проводящие никакой работы и, для которых приходятся писать многостраничные памятки, тратя на это часы своего времени, чтобы они не путали факты и хронологию. 
-Журналисты обижающиеся на то, что им указали на сугубо фактические ошибки (за что дело, сколько дел, какой срок запросили итп) обижаются и перестают вообще приходить.
И просто бесконечное количество некорректных, подчас откровенно оскорбительных или невероятно глупых вопросов которые учишься сглатывать.Потому что как только ты становишься неудобным для журналистов, о тебе перестают говорить. А хоть я не считаю, что огласка это главное и единственное оружие против режима, остаться в забвении все же страшно. Выбирать с кем разговаривать а с кем нет - это привилегия для человека в беде. И чтобы понять что то, что делают в твой адрес это не ок - на это нужно отдельное пространство. 

Да, это все про “независимые” сми (ей богу опыт общения с журналистами 1ого канала был для меня куда менее травматичным). Где-то в начале дела ко мне пришел то ли фейковый журналист то ли пранкер и мне все говорили как я могла не понять что он не настоящий. А он вообще не отличался от всех, кто в тот момент проходил, под эгидой журналистики, учить меня жизни. 

А самое страшное для меня, что все это происходит под флагом “мы бьемся за вас”,“мы защищаем вас”,“вы не понимаете, это для вашего блага”и далее и далее. Более лютый газлайтинг я видела только от активистов, но это отдельная тема. 

Я не против журналистики и я уважаю эту работу. У меня есть очень удачные опыты сотрудничества с журналистами, которые я особенно ценю после всего, что описано выше. Есть свой собственный опыт работы на телеке. И свой опыт создания и продажи контента. Я знаю как говорить и как подавать материал, как не повторяться отвечая на одинаковые вопросы, как вести себя в кадре, как терпеть дубли и неудобство, умею создавать контент, немного понимаю как работает индустрия изнутри не имею вопросов к тому, когда журналисты честно говорят что они про контент и что им важна реклама.

Против чего я, так это попыток навязать агрессивное “это для вас”, и прикрыть этим морализаторством плохую работу, нарушение этики и простую лень. Нет, ребят, это не “для нас”. Это вы создаете контент и зарабатываете на этом деньги. И это ок, это ваша работа. Только оставьте морализаторство. 

Если бы мне хотелось создавать срачи в соцсетях я бы называла конкретные имена и названия. Но мне хочется донести другую мысль. Мне бы хотелось, чтобы сми, любое, не идеализировали за его принадлежность к тусовочке или повесточке, а оценивали по работе. И чтобы журналисты, если позиционируют себя как “социально ответственное сми” хоть немного уважали людей в беде, к которым они приходят.

Почему я считаю, что важно говорить про то, какие ужасы творятся со стороны тех, кто якобы помогает людям в беде. 
Лично мне, после того, как я вышла из дела, было бы проще промолчать, тк каждый пост о том что то или иное не ок, вызывает новую волну срача, что я дико не люблю. Но я знаю, что я не одна попала в ситуацию когда свои же меня за человека не считают. Более того, из-за того, я знаю, что мне еще повезло, и что людей менее ресурсных и менее отбитых мучают гораздо сильнее. 
И мне знакомо это раздирающее чувство, когда тебе кажется что происходит что-то не то, что что-то не ок, но тебе говорят нужный набор слов, и вот тебе уже кажется что это ты неблагодарная свинья, а люди за тебя тут “бьются”. Это газлайтинг. И можно сойти с ума думая, это с тобой что-то не то, и вообще тебе показалось. 
Так вот нет. Не показалось. К сожалению нас таких много. К сожалению помогающие люди часто бьют больнее чем нападающие люди.
Я попала у уголовку после того, как много лет работала педагогом и режиссером и чуть меньше лет активистом. Мне повезло (наверное) понимать как работают какие-то системы на “той стороне” и видеть, как они нарушаются, стоит человеку оказаться по другую сторону. 
На всякий случай, повторю, у меня нет цели пойти войной на какого-то человека или организацию. Если бы мне этого хотелось, я бы называла явки, имена и пароли. Да, мне хочется озвучить кейсы, случившиеся со мной, которые я и как специалист, и как человек в беде, считаю вопиющими. Я считала и считаю что ненормально, что чтобы выжить приходится сражаться сразу на нескольких фронтах (условно с чужими, со своими и за инфополе)
Мне хочется на примерах происходивших лично со мной, показать как бывает. И показать, что это не нормально.

Кейс об отъезде. 
Человек много месяцев подряд настаивает на моем отъезде из РФ. Человек в меру доверенный, несколько раз помогавший в деле. Обещает помощь в логистике, помощь в другой, промежуточной, стране и помочь добраться до теплой страны куда я хочу попасть в конечном счете. Говорит, что понимает ,что я после войны и что мне нужен отдых. Человека много-много раз спрашивают и про финансы и про его намерения и про все детали, ответы получаются в целом адекватные, с учетов всего безумия и хаоса творящихся в тот момент. 
Когда я в итоге решаю уехать, и запускаю процесс (покупка билетов, логистика) человек говорит “ура наконецто”. Отъезд проходит не в безопасности, я знаю, что на меня пытаются открыть еще одно дело, знаю что я на контроле итп. Человек на все вопросы о безопасности говорит “не парьтесь”. Я понимаю ,что он не в полной мере вкуряет, и по этому строю план отъезда сама, выискивая самый безопасный путь. То, что люди игнорируют вопросы моей безопасности к тому моменту дело привычное. 
Когда я на пол-пути и без связи (напомню, что дорога с ДВ занимает почти двое суток) человек перестает выходить на связь.
Когда я добираюсь до середины пути, и с горем пополам меня подбирают, оказывается, что пока я летела с ДВ товарищи успели поменять план. Тот план который я согласовала. Вернее плана у них нет, и они хотят чтобы я решила в моменте, куда ехать дальше. 
Я после дороги и на нервах соглашаюсь поменять план. Мне вообще на тот момент все равно куда ехать, так как я не верю, что доеду хоть куда-то. Думаю, что меня арестуют в пути. После долгих переговоров решается, что я поеду в Литву, на передержку. 
Помогатели отказываются дать мне контакт водителя. Чудом мы с ним находимся. Я еду на границу Литвы с визой другой страны. Уже потом выясняется, что у меня был не полный пакет документов, и что меня не должны были пропустить. Чудом я проскакиваю границу.
В Вильнюсе, начинается интересное. Сначала человек не помогает с квартирой (что было обещано и оговорено). Потом не помогает с картой (что тоже многократно обсуждалось). Потом начинает съезжать с обещанной помощи по переезду дальше итп. Потом начинается игнор и предъявы. Потом постановка перед фактом - дальше вы сами. 
Человек то-ли все время врал про финансы и логистику, то ли присвоил себе часть средств. Я не знаю и в целом все равно. 
Параллельно человек требует моей публичности, чтобы я давала интервью, чтобы отказалась от адвоката, пытается продать меня своим друзьям журналистам, и угрожает, если я не буду сотрудничать, аннулировать мою визу. (Не только это, но картина в целом такая). Человеку спасибо за те разы, когда он реально помогал до этого. Но история с отъездом это адский ад. 

Итог. Я в Вильнюсе, в городе, который я не выбирала, в стране, которую не выбирала, зимой, без теплых вещей (я ехала в теплую страну), без сил, без денег, без поддержки. Я даже не знала что могу находиться здесь только 90 дней. 

Нет ничего страшнее внезапно отозванной поддержки. Я не хотела и не планировала оказаться в Европе. Если бы я выезжала, понимая, что я одна и могу полагаться только сама на себя (благо опыт самостоятельных путешествий огромный, и я умею планировать все от и до), я бы ехала в другую страну и с другим планом. И с вещами по погоде. 

Мораль - не надо так.

Юлия Цветкова за что посадили
Юлия Цветкова где сейчас
Вопрошает гугол. Причем запрос “Цветкова где сейчас” и “сколько дали” появился еще задолго до того, как мое дело ушло в суд, и задолго до того, как дело завершилось.


Дело было долгим, запутанным, причем с самого начала, и я знаю, что вопросов “с чего все началось” и “почему от вас отстали” осталось много. Постаралась как-то накидать картину.
Меня зовут Юля. Я человек с аутизмом. С 3х лет я работаю как художник, в 5 присутствовала на бандитских стрелках, с 7и учила 6 языков, с 8и была ведущей тв передачи, в 9 стала фигурантом уголовного дела, в 12 выпускала собственные коллекции одежды, в 13 открывала персональные выставки, с 14 была финансово-независимой, с 15 преподавала рисование детям и взрослым. Край в котором меня через много лет признают врагом народа вносил меня в книгу одаренных детей и всячески гордился. К 25 я успела объехать пол-мира, поучиться в ряде стран, побыть на пути самурая, поменять ряд специальностей, потерять себя, найти себя и найти свое призвание - открыть свой театр. В общем к началу уголовки я seen some shit.

В 2019 году я впервые вступила в конфликт с администрацией города и края, когда дядечьки в больших кабинетах решили что можно отменить молодежный фестиваль из-за слова “личность”. Я возмутила всех кого могла возмутить тем, что не прогнулась и тем, что ответила (наш сатирический номер о запрете фестиваля смотрели всей полицией и угарали).   
К тому моменту я уже была активно вовлечена в активизм, много говорила и писала о политике, особенно о городе и его проблемах, критиковала местные власти. Шанцев выйти из всей ситуации целой, если так подумать, не было. 

У нас был театр и комьюнити центр, проекты по экологии и улучшению городской среды, фестивали, лекции, ролевые игры и много разных крутых штук. Мы ставили крутые спектакли о свободе и вреде агрессии. Период, когда полиция допрашивала детей-участников театра, когда фсб-шники запугивали детей, приходя вечером в дома, когда в школах и кружках рассылали разнарядки о том, что дети Мерака (наш театр) “плохие”... для меня это возможно самое страшное время за все преследование. 

С момента фестиваля на меня уже собиралась папочка, люди в погонах полгода искали стукачей в моем окружении (кого-то не смогли уломать, а кого-то смогли). Попытались завести первое дело о порнографии за рисунки “женщина не кукла” ныне находящиеся в Амстердамском музее “Стедилейк”, почти пол-года крутили дело но не смогли получить правильную экспертизу. Прокручивали мою деятельность через налоговую, пожарную, санпин и роскомнадзор и никто ничего не нашел. 

После того как я попыталась пойти на краевые выборы и после проведенных мною лекций о войне и гулаге в крае уголовному делу дали ход. Когда через полтора года после начала уголовки мне предложат поучаствовать в выборах в госдуму мне придется отказаться от этого решения, понимая, что на новые уголовки сил нет уже ни у кого. 

20 ноября 2019 года я узнала о заведенном на меня деле о “порнографии”. Никаких предупреждений, никаких административок. Сразу тяжкая статья. Страшная статья (многие считали и продолжают считать, что меня обвиняли в педофилии). Стыдная статья. Уголовку завели по “стыдной” статье специально, чтобы было стыдно (даааа) мне и чтобы мне никто не помогал. Дело заводят из-за рисунков вагин, которые я публиковала в своей группе в ВК. Вырывают из контекста, из 400 с лишним фото, 5, на которых строят все обвинение. Сходятся звезды - обвинение получает нужную экспертизу, находят свидетелей, готовых сказать что нужно, я крупно подствляюсь, заявив о своих политических амбициях, несколько полицейских хочет звездочки. Уголовное дело курирует ФСБ (о чем я узнаю позднее). 

Я готовлюсь сесть с первого дня уголовки, понимая, что шансов отбиться нет. Понимаю, что скорее всего умру в тюрьме, потому что. 

Уже в догонку к угловке на меня навешивают две административки о пропаганде ЛГБТ. В целом, за то, что я пыталась показать что проблемы ЛГБТ сообщества - политические. Рассказывала о преследованиях, дискриминационных законах и организовывала мониторинг нарушения прав в крае. Дел о пропаганде было 3, 2 дошли до суда, по обоим я получила штрафы, суммарно в 100 000р. Сейчас оба дела потеряли свои концы где-то в еспч. 

Где-то год мне активно поступают угрозы убийством. На меня пишут новые и новые доносы. Я в одиночку борюсь со своими преследователями, сама пишу какие-то заявления. Изучаю законы и тюрьмы. Нам несколько раз вскрывают квартиру. Похищают кошку. Под домашним арестом мне запрещают лечение. Пытаются закрыть в сизо. Пытаются упечь в психушку. Идет слежка и провокации. Идет кампания против меня в провластных сми, они публикуют видео моего ареста, видео обыска, документы с изъятого компьютера, документы из закрытого дела. Почти сразу начинаются какие-то неполадки с помогающими людьми. Идет несколько судебных процессов. Вобщем происходит все, везде и сразу. 

15 сентября 2020 года я умираю в первый раз. 

Уголовное дело 3 раза уходило на доследование, и из-за того, что я сопротивлялась а люди громко говорили о моем деле, обвинение ищет все новые и новые доказательства. И находит, все больше и больше. Спустя полтора года следствия тремя разными ведомствами, дело наполнилось доказательствами, подкреплено вялой позицией тогдашних юристов и ушло в суд в ужасном состоянии. Почти сразу я объявляю голодовку, которую держу слишком коротко, снимая ее из-за просьбы мамы и защиты. 

Потом суд, который должен был пройти за пару заседаний, а растянулся на полтора года. Суд который мы понимаем, что не можем выиграть, но делаем максимум, что от нас зависит, бьемся за каждую букву, просто потому, что иначе никак.  Параллельно идет преюдициальный суд о блокировке паблика. 
Незадолго до приговора по уголовке меня признают инагентом (сми-инагентом, если быть точнее). Я сразу понимаю, что не буду соблюдать то, что называется “законом” и начинаю ждать второго уголовного дела. 
Потом приговор, и меня признают невиновной. Шок. 
Почти сразу я узнаю о том, что на меня готовят новое уголовное дело. Собирают доносы и свидетелей, ищут в моем изъятом еще в 2019 году антивоенные посты. 
Мне все говоят уезжать, но я с первого дня знала, что не буду бежать, а уеду только свободным человеком, и только со своей семьей. 
Прокуратура подает свои возражения на оправдательный приговор. Апелляция затягивается на несколько месяцев. Прокуратура города и края делает ВСЕ, проявляет свои максимальные юридические навыки, чтобы убедить суд, что я виновна, и что суд должен дать им еще времени на поиск новых доказательств. Бьются они до последнего, так что никто ни от кого не отстал. 
Я знаю, что после апелляции меня должны задержать по новому делу. То, что мы выигрываем апелляцию становится шоком, и смазывается мыслями об отъезде. 
ФСБ знает о том, что я покинула страну меньше чем через час. 

3 года уголовного дела я живу днем за раз и в уверенности что я не проживу этот путь. То что я в итоге выживаю становится неприятной и неудобной неожиданностью. Я вошла в уголовное дело в стране, где женщин почти не сажали, где были разрешены митинги, были независимые сми, и происходящее где-то в Комсомольске казалось жителям материковой России чем-то диким. Я вышла после пандемии и после начала войны, в страну, в которой срок в 5 лет перестал быть чем-то страшным, в которой все больше и больше людей сидит, и на фоне которой нравы Дальнего Востока уже не кажутся чем-то диким. За эти три года я потеряла очень много людей и приобрела новых (о том, какая комплексная система стояла за делом и его счастливым финалом я писала в этом канале выше).

Где я сейчас? Так получилось, что сейчас в Вильнюсе. Я не выбирала Европу, как место пребывания. Я ехала Из России и От преследования, так что мне было все равно куда.

Мое сердце лежит на востоке, я больше всего мечтала уехать в азию и-или южную америку, куда меня зовет душа, но пока я здесь, стараюсь набраться сил, легализоваться как могу и не зарекаюсь от того, что останусь тут, раз судьба меня сюда забросила. Со мной в эмиграции мама и кошка. Я сдержала обещание данное самой себе. Уехала свободным человеком, не потеряв ничего из того, что мне было дорого. 

Я жду суда по реабелитации по уголвному делу о пронографии. Судьба новых дел мне не известна. Как инагнет я имею полный запрет на работу в России, а как не соблюдающий законы инагент хожу под статьей. Как квир-человек я не готова возвращаться в страну, где меня ненавидят. Подаваться на беженство я не планирую. Возврщаться в Россию я не планирую, отъезд вижу оканчательным и мечтаю избавиться от российского гражданства.

Я пытаюсь заново научиться мечтать, вспомнить кто я и что мне дорого.Я по мере сил работала как художник из-под уголовки, и продолжаю работать над картинами сейчас. Сейчас работаю над рядом проектов, медленнее чем хотелось, потому что бездна продолжает смотреть мне вслед. А бытовых трудностей в вынужденной эмиграции хватает. Я мечтаю когда-нибудь заняться геймдизайном и пока даже мечтать не могу о том, чтобы вернуться к работе режиссера (хотя считаю что это то, в чем состоит мое призвание и то, в чем я лучше всего). Мечтаю восстановить известные мне языки (вусмерть заржавевшие за время уголовки) и выучить еще 2. Мечтаю вернуть в свою жизнь свободу перемещения, спорт, вкус жизни, общение и смысл. Еще хотелось бы почувствовать хоть что-то, но пока слабо удается. Еще есть мечта создать свой дом, пусть хотя бы временный. Еще у меня осталась так и не вопролившаяся в жизнь мечта о политической карьере, но как это возможно не имея дома мне пока не понятно. Я по прежнему люблю тяжелую музыку и эпическую фантастику, но в целом себя приходятся узнавать с нуля. 

Мой горизонт планирования по прежнему составляет пару дней, а от души остались ошметки. Уголовное дело перелопатило мою жизнь и мою личность. Но я как-то продержалась все это время и похоже, что как-то продержусь и дальше. В этом канале я пытаюсь рефлексировать о своем уголовном пути длиною в 3 года и о том, что я узнала за это время. 

Сейчас мне почти 30, иногда мне кажется что что прошедших 3х лет не было, а иногда мне кажется что мне сто лет. 
В России, дорогие мне люди по прежнему находятся под следствием или сидят в тюрьмах, и я постараюсь сделать все, чтобы поскорее встать на ноги и сделать то, что будет в моих силах чтобы никто не проходил через то, через что прошла я. 

Кейс о с статусе жертвы.  

В уголовное дело я влетела с корабля на бал - меня арестовали когда я возвращалась с конференции для активистов.
Мне сложно слово в слово передать то, что было 3 года назад и при огромном стрессе. Но я помню леденящее душу чувство, что вот эти люди, с которыми я буквально 3 дня назад сидела за одним столом и мы были равны, они же со мной говорят, но между нами уже пролегло что-то невидимое. 
Вот только что вы говорили на одном языке, у вас были общие темы и не было никаких преград ни в видя возраста, ни в видя статуса. 1 миг, и все. Вы не равны. 
Это во всем: другой тон голоса, другие взгляды, разговоры, как будто ты в одночасье стал в 2 раза моложе и в 2 раза глупее. Общие темы уже не общие. Ты из активиста становишся тем кейсом, которым активисты занимаются. Человеком в беде. Жертвой.
На тебя смотрят другими глазами. Как будто готовятся отбежать. Как будто ждут что ты вот сейчас взорвешься и забрызгаешь их ошметками. 

Тебя перестают посвещать в темы, которые касаются тебя напрямую. Начинают говорить за твоей спиной. Умалчивать важные вопросы. Ты говоришь я могу сделать то-то и то-то, предлагаешь идеи и стратегии. Тебе говорят “иди поиграй”. Говорят “главное не волнуйся”. И предлагают психолога.
Мне, которую даже ребенком не исключали из “взрослых” разговоров, и которую всегда воспринимали как личность, это казалось особенно диким.

Правозащитные юристы ничего тебе не объясняют, не разговаривают с тобой и не говорят о своей стратегии. Ты ведь безголосая жертва, молчи и кивай, какую бы дичь мы не несли. 

Доверенные люди, которых ты уважаешь, могут публично исказить важные факты о твоем деле, чтобы удобнее было донести мысль. 

Люди используют твои фото, которые делались не для широкой аудитории, берут твои посты, которые публиковались для небольшого круга своих друзей. Конечно без спроса, ты ведь теперь бессловесное нечто. Причем фото еще и ретушируют, или обрабатывают, или рисуют тебя в том виде в котором хотят. Мое любимое, это когда меня нарисовали на городской стене голой, и типа ок, так и надо.

Люди начинают делиться с тобой всем трешем ,который происходит в их жизни. Рассказывать про болезни, конфликты, разводы... И вот это бесконечное “а у меня все еще хуже чем у тебя” вымораживает донельзя. Будто если у тебя в жизни беда, это значит, что ты становишься сливным бачком для бед чужих. 

Про тебя пишут тексты, искажая о тебе факты, искажая твой образ. И делают это те люди, у которых ты в доступе, с которыми у тебя общий чат, и им нужен 1 клик чтобы спросить “а тебе ок?”. Тебя могут спросить “ а как вас представить” а когда ты говоришь как ответить “нет, так мне не нравится я представлю вас по другому”. 

Тебя при тебе могут обсуждать в 3ем лице. А если не понимают что ты слушаешь, так еще и в прошедшем времени. Одним из переломных моментов для меня стала акция когда девушки со скорбными лицами час обсуждали то, какой я была хорошей и сколько всего я сделала. Я наблюдала это по видео. Это было похоже на то, будто я смотрю на собственные похороны. В конце мне пришлось сказать им спасибо ,чтобы они не обиделись.

Люди могут приехать тебе в гости, заснять на видео то, как ты лично с ними разговариваешь и выложить в паблик. 

Люди могут придти к тебе в квартиру и снять на видео “для личного пользования” как ты говоришь кому-то спасибо, а потом это видео оказывается в паблике. А потом на тебя могут наорать на тебя, из за того, что ты плохо сказал то самое спасибо. 
Люди могут слить фото твоего дома, ради поста в интернете. Во тот момент, когда ты под угрозами убийством и тебе в целом не ок. 
Люди начинают фотографироваться с тобой, хочешь ты этого или нет. А потом, да, постят в паблик. И уже никаких “я могу это опубликовать” “тебе нравится эта фотка”. 
Люди могут прийти тебе без приглашения ,ломать дверь и кричать по окнами, и обижаться, если ты не радуешься их незваному визиту. 

Тебе начинают дарить конфеты и мягкие игрушки. Суцко, мне почти 30, мне не надо плюшевого медведя. При всем уважении. 

И все это время мне не запрещено общаться. Я еще активно веду соцсети. Охотно отвечаю всем, на любые сообщения. Меня можно спросить ок ли мне. Интересно ли мне. Как лучше для дела в конце концов. Но нет. 

И это адское чувство, что ты смотришь фильм ужасов, в котором все немного поехали, или ты поехал и кругом происходит какое-то сплошное шоу трумана. 

И да, можно сколько угодно говорить, что “лес рубят щепки летят”. Что все эти люди, каждый по отдельности хотел добра. Что все от непонимания. Что не возможно потратить время на то, чтобы спросить. Что если человек будет бояться что-то сказать или написать, что он вообще ничего не напишет. Что все это обратная сторона публичности. Что я слишком большой мегаломаньяк, и что человеку в беде не пристало выбирать фото для соцсетей, или говорить “мне не нравиться этот плюшевый медведь”. Что в соцсетях так у всех. И что вообще все это мелочи. 

Но…

Человек в беде не перестает быть человеком. Не перестает быть личностью. Не стирается ластиком. Не становится “жертвой”. Не становиться урной в которую можно сбросить любой мусор. 
И да, я знаю, что люди хотят добра. Но это то и обидно. Тебя искусственно ставят в положение, когда нужно или прямо сказать человеку “мне не ок” или врать, что тебе ок и что условный “медведь” сделал твою жизнь лучше. 

Есть такая штука “достоинство”. Так вот в какой бы беде человек не был, право на достоинство у него сохраняется. И попрание достоинства не оправдывают даже благие намерения. 
Да, всегда можно сказать, что это все мелочи. Но это мелочи для вас. А для человека в беде, достоинство и гордость, это иногда единственное что у него не отобрала жизнь. 

А самое главное, что мы то говорим про ситуацию, когда человека параллельно по кирпичику разбирает государство. Втаптывая в грязь все его идеалы, убеждения, личности и прочие радости жизни. Когда твою личность пытаются стереть провластные журналисты. И если люди хотят, на самом деле хотят, а не для-лайка-за-красивые-жесты, хотят, помогать, то да, их помощь не должна забивать гвозди в гроб, который и без их помощи сколачивается неплохо. 

Мораль. Давайте не забывать, что с попытками стереть личность политзаключенного неплохо так справляется государство. И что людям, которые искренне хотят помочь, стоит хоть иногда задумываться “а ок ли это” или “не будь этот человек жертвой сделал ли бы я это”. Это ведь на самом деле не очень сложно. 
А человеку в беде помнить, что кто бы и чтобы не оговорил, вы - это вы. И право на достоинство, и право на ваше “мне не ок” у вас никто не может отобрать. 

Кейс о том, что с такими друзьями иногда врагов не надо

Это продолжение темы предыдущей, но история настолько показательная, что мне показалось правильным вынести ее в отдельное поле.

Нахожусь я стало быть на суде. И запрашивают мне реальный тюремный срок, максимально возможный по моей статье.  

Монтаж. На протяжении трех лет я пыталась объяснить людям, что мое дело случилось не по доносу из питера, а из-за местной политической воли. Наши депутаты, в связке с силовиками, являют собой достаточно гремучую смесь. Например один такой депутат, после того как фсб слило ему данные о моем перемещении напал на меня в аэропорту. А потом слил это видео об этом в федеральное сми. А еще эти наши “общественники”, опять же в связке с органами, выходили в пикеты против меня несколько раз. Эти же товарищи недавно прославились тем, что сжигали лгбт-книги. Количество оскорбительных постов которые про меня писали местные депутаты просто не счесть. А еще, скорее всего, обвинители по делу сливали этим самым “общественникам” информацию из закрытого суда. То есть это не просто люди напичканные идеями ненависти, но еще и люди с реальной властью и связями. Но добрым людям из столицы видимо не верилось, что у нас на Дальнем Востоке могут быть свои консервативные вигиланты подкрепленные связью с фсб, и сколько бы я не объясняла, всех закоротило на истории “доноса из питера”. По моему сейчас таких людей модно обвинять в “колониализме”. 

Вернемся на суд. Если вы думаете, что я что-то чувствую в этот момент или как то переживаю, то, нет. Я бегу менять билеты для своего адвоката, чтобы он смог вовремя улететь обратно в москву. Мать моя пишет короткий пост на фб о запрошенном сроке и мы удаляемся решать вопросы. 

Пока я думаю как не сойти с ума в преддверии приговора, и как поменять билеты без большой потери денег, феминистки в релокации решают что они обязательно должны меня спасти. 

И за то время, которое мне нужно, чтобы дойти от суда до дома, обменять на сайте аэрофлота билет и глотнуть кофея, они запускают кампанию по….

Написанию письмам депутатам. Тем самым местным депутатам, которые являются моими преследователями уже года так 4. Ага. Да. 

Спрашивает ли меня хоть кто-то про этих депутатов? нет. Спрашивает ли меня хоть кто-то хочу ли я, чтобы этим депутатам писали “в мою защиту”? нет. Спрашивает ли меня хоть кто-то может ли такая акция повредить делу? нет, конечно. Согласует ли хоть кто-то со мной текст этих самых писем? нет. Учитывает ли хоть кто-то нашу региональную специфику? неееееееееет.

О запуске кампании я узнаю из соцсетей. А к тому моменту, как я про нее узнаю, все сходится так широко, что остановить эту кампанию уже не видится возможным. И никому не было важным, что эти самые депутаты и есть (в части своей) мои мучители. И что я их идеологически не переношу и не готова придавать им субъектности. И что просить, если уж просить, у них нужно другого. И что такие же, эти же самые, в сути своей, местные власти много лет назад заказали убийство члена моей семьи. Но это же мелочи. 

Я решаю что подумаю об этом завтра и иду собирать сумку в сизо. 

Позднее с ужасом узнаю что письма написали более 10 000 человек. 
Еще позднее о том, что на меня готовят новую уголовку. Связаны ли эти вопросы я не знаю, но не могу исключать что да. 

Самое для меня ужасное в том, что люди были готовы откликнуться на кампанию. Что они реально хотели помогать. Что этих людей было немало, и что этот ресурс можно было направить туда, где он реально бы принес пользу. А не туда, куда хотелось кому-то сидящему в релокации. 

Один вопрос. Один. И мы вместе, С учетом региональных особенностей, могли придумать хорошую компанию. И тут даже не сказать “мы же хотели помочь”. Один вопрос, и я бы сказала “спасибо мне не надо” и люди сберегли бы свои силы что-то другое. 

Мне было дико обидно за себя, за людей реально направивших письмо, и за регион. Может быть наши депутаты и гомофобные мудозвоны, но они свои, и обидно, когда их в упор не замечают, предавая субъектность ще большим маргиналам, зато своим, столичным. 

А еще, да, ужасно, что якобы помогающие люди, докинули мне перед приговором такого стресса, ужаса, ярости и беспомощности, без которых, если честно мне и так было не очень. Но к этому я привыкла. А будь это не я, а кто-то менее отбитый… Так и доконать человека можно. 

Не знаю, было ли это искренним, просто недалеким, желанием помочь, или была ли это обкатка грантового проекта, или сбор лайков, или все вместе, или что-то оно. В целом для меня это ничего не меняет. 

Мораль. Прежде чем запустить акцию, особенно масштабную, особенно в регионе у которого могут быть свои особенности, дважды подумайте. Игнорировать реальность в данном случае оскорбительно и по отношению к людям, которых вы втянули в медвежью помощь, и по отношению к тому, кому помогаете. 

Кейс про слово “нет”

В догонку к предыдущим постам. Если вы думаете, что чтобы во имя “помощи” не творилась дичь нужно просто быть супер-вербальным, оговаривать рамки и вовремя говорить “мне не ок” think again.
Это еще одна ужасающая сторона бытности на ином социальном уровне. Всем становится виднее как тебе лучше, и твои границы больше не существуют.

Ты просишь человека в личной переписке о чем-то важном для дела. Это оказывается в открытой группе. И не важно, что это может дать козырь обвинению или сталкерам. 

Ты просишь не писать те или иные вещи в описании акции, потому что это небезопасно для меня. Их пишут. И обижаются когда просишь подкорректировать.

Ты просишь помощи в чате где только свои, с припиской “это только для чата своих”. Через полчаса твоя просьба гуляет по многотысячным телеграм-каналам .

Ты вежливо просишь о конкретной помощи для суда, аргументированно, объясняя почему это нужно и важно именно сейчас и именно от этого человека и с учетом всех законов. Тебе говорят “ну нет, мои друзья считают, что это вам не поможет поэтому я не буду это делать”. 

Ты говоришь “я не хочу пускать никого в квартиру после обыска”. Тебе говорят, что ты не прав и начинают уламывать. 

Ты говоришь “я не могу сейчас рисовать” тебе говорят “а чем уголовное дело вам мешает рисовать”.

Ты говоришь “я не хочу давать вам свою картину”. Тебе говорят “что значит не хочу…это же все вам во благо”.

Ты говоришь - пожалуйста, не дарите мне сладкое, я не могу есть из-за стресса и это все портиться. Люди обижаются. 

Ты говоришь “я не буду бежать из страны нелегалом это моя позиция”, тебе выносят мозги снова и снова и говорят “все бегут и ты беги”. 
Ты говоришь “мне важно уехать с кошкой”, тебе говорят “а зачем вам кошка”. 

Ты говоришь “этот человек опасен, он возможно сливает информацию силовикам” тебе говорят “да. но он такой милый” и держат его в чате помощи несколько лет. 

Ты говоришь “этот человек мое доверенное лицо” тебе говорят “ну не знаю он какой-то не наш, мы не будем его слушать”. 

И далее и далее. И все это под соусом “мы знаем как лучше - мы за вас - мы помогаем”. 
Да. Вот только те, кто реально помогают, делают это не так. И те ,кто обладают настоящими знаниями и компетенциями как показывает практика тоже действуют не так. 

В какой-то момент просто забиваешь на какие-то объяснения. Улыбаешься когда надо, терпишь когда не ок, перестаешь просить или делиться тем, что не для публичности. Не веришь, что твое “нет” хоть кто-то услышит.  В части кейсов, которые описаны выше я или лично или через доверенное лицо пытались договариваться. Но никто не слушал. 

Иногда мне кажется что это от жажды власти. Когда человек убежден, что ему виднее как другой должен жить, страдать или обороняться. Когда можно давить на человека который уязвим просто по приколу. Иногда кажется, что это от желания сделать что-то что принесет тебе лайки а не то, что реально поможет, но не будет публичным. Опять же, мне если честно пофиг, почему это работает как работает. Не пофиг, что люди публично заявляющие о культуре согласия, горизонтальности и бережности пытаются при любой удобной возможности переломить хребет кому-то кто как они считают слаб. 

Мораль. Нет значит нет. Да, даже если это говорит человек в беде. Да, даже если вам кажется что вам виднее. Боже не вериться что это нужно проговаривать вслух.

Кейс том, как никто не должен оставаться один на один с системой.

Самые активные акции о деле Цветковой приходятся на позднюю весну, начало лета 2020 года. Организаторы акций все в меру близкие мне люди. Мы на тот момент общаемся, мы из одного круга, сестринство, феминизм все дела. Акции. Большой резонанс, сми, отклики в политических кругах. Снова и снова публично звучат слова, что дело Цветковой это такой фронтир битвы всех женщин за свое право на тело, и всех феминисток за право быть феминисткой. Организаторы акций, моя, так называемая “группа поддержки” громко, публично (и лично мне тоже) говорят “никто не должен быть один на один с системой” “мы будем писать Юле каждый день” “ты не одна” и далее и далее. Тот факт что далеко не все хотели винтиться во имя Цветковой (и абсолютно в этом правы), что акции были организованы в половину не так масштабно как могли бы, что участие в деле уполномоченных это далеко не плюс, и что акции принесли усугубление обвинение а не что-то иное… это все оставим для отдельного текста. 

Первые сестры исчезают сразу после акций. Потому что они выгорели.

Дальше, как я понимаю, все ждут что такой громкий шум вызовет моментальную остановку дела. Дело уходит на новый круг следствия в первый раз. Я изо всех сил стараюсь делать красивую мину при всем треше и говорить “ок, это и есть победа” следствие сейчас разберется. Хотя не верю в это ни на грамм. 

Следствие уходит на третий круг. Вместе с ним уходят все люди из “группы поддержки”. Уходят от меня. А кейс с акциями в защиту Цветковой, с хэштегами, с картинками и петициями они несут еще долго. Выступают на конференциях спустя пол-года после акций. Спустя год. В подробностях рисуют как им было тяжело, какое мое дело было неудобное и стыдное, как они пахали и выгорали во имя идей сестринства. 

Когда мое дело идет на третий круг, когда мое дело уходит в суд, когда прямо перед судом мне приходиться уволить нерадивого адвоката, когда я держу голодовку… я одна. Ни одного сообщения, ни одного письма. Последние люди исчезают на этапе голодовки (не очень знаю как это работает). Когда меня спрашивают про голодовку, я не знаю как объяснить что наибольшая боль была не от тела, а от души, которую резали по кускам.

Следующие полтора года со мной коммуницирует только защитник, секретарь суда и, изредко журналисты. 
Когда идет бесконечно длинный суд, когда допрашивают свидетелей, когда у меня на руках умирает кошка которая растила меня 19 лет, когда суд уходит на дополнительный круг, когда меня признают иноагентом, когда мне запрашивают срок, когда я собираю сумку в сизо, когда я иду на приговор понимая, что сяду. Все это время я одна. Мне не пишет ни.один.человек. 
Полтора года чистой одиночки. 

И все это время определенные люди публично поддерживают иллюзию что они по прежнему вовлечены в мое дело и продолжают меня  “поддерживать”. Те же конференции, статьи, выступления. Вписывают это в свои активистские портфолио как достижение. И в каждом интервью меня спрашивают про их акции и про их поддержку. И каждый раз мне говорят про “канал группы поддержки” который веду я одна. И просят чтобы группа поддержки сняла меня у суда. На который я хожу одна. Ха-ха.

И ладно бы эти люди просто ушли. Но они периодически приходят мне в личку, чтобы рассказать мне как им тяжело и плохо, и выкрутить мне руки, чтобы я сказала “конечно тебе хуже чем мне, я все понимаю”. А стоит мне заикнуться о том, что мне что-то не ок, мне говорят “ты не в себе, тебе бы психолога”.И снова и снова от меня требуют публично оправдывать тех людей, которые так сильно меня поддерживали, что выгорели и уехали на ретрит.  И снова и снова мне рассказывают как они упахались во имя меня. Два года назад . И снова и снова я должна говорить “конечно люди имеют право устать от дела”. Потому что права есть у всех, кроме политзека. Потому что я не могу себе позволить публичный срач. Потому что мои слова не значат ничего. 

Человек который по общепринятому мнению “не должен быть один на один с системой” и вообще герой, который бьется за нашу и вашу свободу звонит на горячую линию мчс в минуту отчаяния, потому что больше никого нет рядом. Потому что все, кто заявили что они “рядом” заняты публикациями о деле Цветковой й в соцсеточках. Иронично. 
…
Вопреки тому, что может показаться мой спич не про то, что меня бедную все бросили. Я большая девочка, которая в своей жизни много раз справлялась с самым разным капецом одна. Я в целом исхожу из того, что люди одиноки, и что никто никому ничего не должен.Да, мне бы хотелось верить, что никто не должен быть с системой один на один, я правда считаю что не должен. И что есть беды с которыми человек попросту не справиться один. Не у всех есть на это возможности. Но так же я считаю что в наших реалиях разговоры про “ты не один” чаще чем надо являются сотрясанием воздуха. 

Спич мой про лицемерие. Уйдя из дела, выйдя из поддержки, людям важно чтобы об этом не стало известно публично, чтобы публично остаться чистенькими и добренькими. Во имя этого они готовы идти в личку и давить и угрожать, лишь бы получить индульгенцию от человека которого они бросили. Лишь бы заглушить его недовольный голос. И в параллель с этим они не чураются публично нести имя человека как свое активистское достижение. 
Если честно мне было бы гораздо легче не иметь поддержки в принципе, не слышать многих слов и биться одной, чем видеть что есть много громких заявлений и никаких дел и сходить с ума от того что больше никто не готов это увидеть. 
. 
А еще спич про публичные заявления. И про то, что каким то образом, активистам достаточно бывает сказать набор красивых слов, чтобы их считали великими спасителями заблудших душ. Не разу не спросив “а ты правда сделал то, о чем сказал” или “а что человек, чьим именем ты кроешь думает об этом”. Или что активист может назвать что-то победой, и никто не придет и не спросит “а это правда победа? ваша акция правда принесла тот результат который был нужен? правда не навредила?”. В моем мире за базар нужно отвечать, и мне безмерно странно, что в мире некоторых активистов это не так. 

Мораль я, если честно, хз какая тут может быть мораль. 

Про искусство.
Меня часто спрашивают почему я говорю, что не знаю, смогу ли я рисовать и-или ставить спектакли. И я абсолютно теряюсь, когда меня так спрашивают и не понимаю, как объяснить очевидную для меня вещь. 
И только сегодня я поняла, что проблема творческой профессии имеет 2 конца. Хочется накидать свои соображения.

Первый конец - это собственно творчество. Мне никогда не нравился термин “творческий человек” (возможно потому что он в наших широтах чаще всего используется в снисходительно-пренебрежительном ключе) но уголовка заставила меня задуматься о том, что возможно сей термин имеет место быть. Художник работает за счет того, что видит невидимое, чувствует тоньше, воспринимает более эмоционально (да, это часть стереотипа, но думаю что могу позволить себе определенное обобщение). Да, искусство это в огромной части ремесло, но сама суть художника в этом вот сверх-восприятии. Большая часть художественной работы в состоит в обострении чувств. Не просто так миф о вечно-страдающем художнике-гении это совсем не миф. Талант тяжел, быть художником - это часто про преодоление и боль. Даже без большой беды. 
И как мне кажется, то, как на (эх) творческих людей влияют большие беды мы очень слабо представляем. Я писала в самом начале канала о том, что всемирные пертурбации на стыке веков породили целое направление искусства. Так же и на личном уровне. Если художник может трансформировать свою личную травму во что-то бОльшее, то возможно он может достичь невиданных высот. Но при этом художник, как человек без кожи, очень часто гораздо более уязвим. Если ты видишь в 10 раз ярче, то ты видишь ярче как прекрасное, так и ужасы. Попробуйте умножить свой самый страшный кошмар на 10…
Я потеряла возможность рисовать почти в самом начале дела. Физически. С головой проблем нет, идей масса, восприятие херачит, образов валом. Подходишь к листу и начинается паника, руки дрожат, начинает лихорадить… Боль от этого сложно передать. Это как танцору потерять возможность ходить. Я бы сошла с ума, не попадись мне вовремя истории художников которые описывают как не могли работать после знакомства с советской психиатрией. То же самое. 
Вобщем это первый пласт - как-то сохранить свою возможность быть передатчиком образов, не потерять технический навык и не сойти с ума в процессе. Если не потерять удасться, то может родиться что-то прекрасное. 

А второй - это то, что возможно не очень понятно со стороны. Искусство - это не только про творчество ,вдохновение, эмоции и полет фантазии. Художнику мало просто рисовать, еще нужно продать нарисованное. Художник должен работать над портфолио, участвовать в выставках (нередко за свой счет) попадать в каталоги (тоже за свой счет) нарабатывать связи, заниматься нетворкингом, рассылать портфолио в галереи, искать контакты коллекционеров, вести промо самого себя в интернете, нарабатывать имя среди профессионального сообщества, искать призы, резиденции, награды, писать заявки, получать отказы. Вобщем огромная часть работы, которая может быть не видна со стороны. Кто-то решает вопрос тем, что ищет агента, кто-то примыкает к коллективу, кто-то делает все сам но так или иначе делать это надо. Ты можешь потрясно рисовать, но если о тебе не знают о тебе не знают.

И вот если с творческой частью творчества мне еще более менее понятно как справляться, то как осилить этот технический пласт после уголовки, потеряв солидную часть желания и возможности коммуницировать, параллельно решая вопросы вынужденной миграции и здоровья мне не понятно. 

А еще искусство это довольно таки высококонкурентная среда, где неплохо бы не выпадать из тренда на несколько лет. Мне 30, и то время пока я могла нарабатывать себе имя и развиваться как профессионал я развивалась как лицо выполняющее функцию. И сейчас испытываю острейшее чувство, что мне нужно догонять, паша за три прошедших года, и все равно этого будет недостаточно потому что другие художники просто шли нормальным путем. Про режиссуру все то же самое, только там все еще зубастее и острее. 

Такие вот мысли. Наверное это еще и про то, что все политзэки разные, у каждого будет свое восприятие собственной беды, и нет единой меры, которая бы измерила потери человека прошедшие через ад российских судов и тюрем, и нет ранжира по которому эти потери можно было бы выстроить. 

Про голоса выживших.

Классический вопрос “а почему ты молчала”. Я молчала про многие вещи три долгих года. Дело в том, что когда находишься в уязвимом положении и когда бьешься за выживание при всем желании, при всем осознании что ситуация ненормальная, приходиться выбирать свои битвы. 3 года моей битвой была защита по уголовному делу. Я жила ей, засыпала ей, все мои мысли были про нее.Остальное приходилось сглатывать, забывать, смахивать. Если вы думаете, что мне легко говорить сейчас, то это не так. Каждая история которой я делюсь написана моей кровью и потом. Не слезами, потому что я разучилась плакать еще очень давно. Каждый раз мне кажется, что проще промолчать и потратить силы на зализывание ран. Забить на все, и уйти в леса. Не лить воду на мельницу людей, которых я не уважаю. Больше всего хочется забыть. Стереть себе память, сказать, что прошедших лет не было. Но каждый раз что-то мешает. 

Мой собственный опыт заставил меня задуматься о том, как часто мы слышим голоса не тех, кто пострадал больше, а тех кто был достаточно быстрым и ловким, чтобы не слишком пострадать, но получить от своей истории максимум. Причем происходит это в той среде, которая по идее знает все о свободе слова и о ценности личности и все время говорит о какой-то горизонтальности и уважении границ. 

Это про активиста, который сам не пройдя через реальное преследование, на историях людей борющихся за выживание внутри российской системы создает себе социальный капитал. В то время как настоящие политзеки молчат, даже когда им есть что сказать. Это про уехавших, которые рассказывают про провалившийся народ и призывают оставшихся стройными рядами садиться в тюрьмы. В то время как оставшиеся реально сопротивляются режиму. Это про активистов, строящих себе состояние на целых группах уязвимых людей, четко зная, что эти люди не смогут высказаться сами потому что для них это слишком опасно. Это про тех, кто считает что знает о преследованиях все, если его разок повинтили на митинге. Это про инагентов в безопасности, и тех инагентов, которые в россии несут все риски из-за своего статуса. Это про медийных ЛГБТ персон которые из-за границы объясняют остающимся в россии как не надо бояться закона о пропаганде. Это про инвалидов, которым все вокруг “помогают” но мало кто готов услышать их голоса. Это про тех, кто не думает, как и на кого он повлияет своими действиями, видя в других людях только расходный материал. 

И когда начинаешь это видеть, и задаваться вопросами “а так ли все красиво и бережно как нам пытаются сказать” становится реально жутко. Да по идее мы знаем, что историю пишут победители. Но лично я, наверное не задумывалась, как это близко и актуально. В среде, которую считаешь безопасной. И как легко можно оказаться не на стороне победителей. 

Да, конечно, мои слова это тоже слова выжившего. Я смогла победить, смогла не сесть, смогла выехать из страны. Я отдаю себе в этом отчет. Это сложные эмоции и я очень стараюсь говорить только за себя и не делать вид, что я знаю как правильно жить всем вокруг. 

Но так же мои слова это слова человека, который выжил чудом. Я жила мыслью о каждодневной смерти 2 года, в общем то до сих пор как-то так, и я до сих пор не понимаю за счет чего я не перешла от мысли к действию. Я побывала на той стороне, потеряла все, и сейчас пытаюсь рассказать как бывает. А еще пока я молчала другие говорили. За меня в том числе. А сейчас, когда мой кейс завершен, они говорят за новых людей в беде. Снова за тех, кто бьется за выживание, и не может возразить. И эти мысли заставляют меня говорить, даже когда тяжело. 

Лично мой вывод из этого. Российская система будет еще какое то время производить заключенных. Будут пытки. Аресты. Смерти. Трагедии. Выжившие. Не выжившие. И чем раньше мы начнем задавать вопросы о том правда ли те или иные правозащитные механизмы работают, правда ли те или иные активисты помогают, тем лучше. Это не уникальная специфика отношения к заключенным, или к людям с инвалидностью. Это про человеческое отношение к людям в беде.

И как же хочется верить, что все мы правда стремимся к тому чтобы никто не был один на один с системой, а не к тому чтобы урвать себе кусок ресурса побольше.