Когда некоторые комментаторы вспоминают левинсоновское «Плутовство» и увязывают атаку на Иран с «файлами Эпштейна», -- в меньшей степени «дисконтирование» очередного проявления трамповской «геополитической трансгрессии».
И в большей -- результат «слишком человеческого» стремления медийного (или в целом -- экспертного) класса признать очередной крайне болезненный (если не смертельный) удар по своим позициям.

Дело не в том, что «Эпштейниана» никоим образом не отразилась на репутации Трампа. Всё ровно наоборот. Но существенное отличие этого сексуально-политического скандала от предыдущих (включая и ставшего «прототипом» для «Плутовства») в том, что он затрагивает не отдельных «тяжеловесов» или даже элитные группы, но практически всю (!) элиту.
Потянув за нити, тянущиеся от «файлов Эпштейна», можно не просто сменить «замаранного» президента-республиканца на демократа или премьера-лейбориста – на тори и т.п. Здесь в группе повышенного морально-этического, а то и криминального риска оказывается вся «надстройка».
И едва ли не главная проблема – в наличии альтернативы.

В эпоху, когда ИИ-модели используются в планировании масштабных военных операций по смене режимов (сначала венесуэльского, а теперь и иранского), никто не мешает задаться вопросом о целесообразности алгоритмизации (или, если угодно, -- трансгуманизации) процессов, ранее являвшихся исключительной прерогативой человека.
Понятно, что лозунг «Вся власть нейросети!» станет мейнстримом не завтра.
А вот по поводу «послезавтра» возникают сомнения.
И они тем больше – чем чаще авторитетные/популярные комментаторы и СМИ будут пытаться объяснять сегодняшние «странности» (или вообще объявлять их «нестранностями»), используя нарративы и политтехнологические схемы «золотого века» медиакратии и экспертократии.

По той же причине, уместная пару десятилетий назад демонизация «неоконов» сегодня представляется, как минимум, неактуальной.
Всё-таки, неоконсервативный подход предполагал сохранение «глобализационного» статус-кво. –Для США в начале XXI века было критично важно сохранение титула главного мирового потребителя, а чтобы сохранить лояльность производителей (главным образом, Китая, но не его одного), Вашингтон стремился добиться прямого или опосредованного контроля над крупнейшими нефтяными месторождениями.
Теперь с глобализацией покончено, забудьте. И для команды, «неореакционеров» и технопредпринимателей, работающих на проект «Джей Ди Вэнс – президент-2029», глобальное энергетическое доминирование –скорее средство, тогда как цель – «американизация ИИ».
Отсюда и избирательное отношение к автократиям. Их существование допускается и даже приветствуется. Но лишь тех, которые представляют ценность – ресурсную, логистическую, интеллектуальную – для «нейросетевой» экспансии США.

https://expert.ru/mnenie/vzveshennoe-i-nepredvzyatoe-reshenie/

Полураспад режима интеллектуалов (1/3)

Пожалуй, главная проблема иранского исламско-республиканского проекта – стремление институционально закрепить «руководящую и направляющую» роль интеллектуальной (религиозной) элиты, удерживая при этом изначальный эгалитарный революционный импульс.

Принцип вилайат-и факих, который Хомейни сделал основополагающим для построенного им исламского государства, предполагает, что в период «сокрытия» двенадцатого шиитского имама Махди вся полнота власти должна быть сосредоточена в руках праведного законоведа-теолога (факиха).
Отсюда следует, что Верховный лидер (рахбар) остается таковым лишь до тех пор, пока его знания и справедливость (а это еще один ключевой элемент исламского правления по Хомейни) не подвергаются сомнению. Причем, не только «коллегами по цеху», но и всей нацией.

Понятно, что в истории Ирана как исламской республики таких прецедентов не возникало. Но, с учетом соответствующей опции, какова цена сохранения рахбарского статус-кво?
Причем, если Хомейни как «отец-основатель» обладал в этом плане почти 100-процентным «иммунитетом», то его преемнику удерживать «рахбарство» было намного сложнее. Тем более, что в его случае речь шла о более длительном сроке правления – почти 37 лет, с июня 1989-го и изначально далеко не абсолютной поддержке со стороны иранского духовенства. – За кандидатуру Хаменеи проголосовали 60 из 74 присутствовавших на выборах рахбара Совета экспертов. При этом ряд аятолл предлагали вообще упразднить пост Верховного лидера, заменив его на Высший Совет из трех священнослужителей.

Столь непростые стартовые условия вынуждали Хаменеи, – во избежание возникновения сомнений в его «факихской компетенции», -- предъявить нации результаты, как минимум, сопоставимые с революционными достижениями предшественника.
При этом нельзя сказать, что у второго иранского рахбара был обширный перечень возможных путей к успеху. По сути обеспечить процветание всё еще достаточно молодой республики он мог двумя способами: либо за счет экспорта исламской революции, либо за счет ускоренной модернизации, только исламской, не по западному образцу, как это пытался сделать свергнутый шах.

Воспользоваться распадом СССР, вторжением западной коалиции в Ирак и «арабской весной» для консолидации мусульманского мира под своими, шиитскими, «знаменами» Ирану не удалось. Во многом – из-за сопротивления со стороны суннитских монархий Залива.
Демонтаж «сионистского режима», который, как не без оснований полагал Хаменеи, мог бы поспособствовать объединению шиитов и суннитов – тоже оказался нереализуемой задачей.
А перманентное санкционное давление со стороны Запада осложняло аккумулирование и привлечение ресурсов для преобразований в экономике.

Полураспад режима интеллектуалов (2/3)

Пока ситуация не стала для него патовой, Хаменеи решил сыграть ва-банк – поставить на инструмент, использование которого при удачном стечении обстоятельств позволяло решить сразу две задачи. Хотя при неудачном рисковало обернуться тотальным проигрышем.

Иранская атомная программа (а речь именно о ней) – тоже «наследие шахского режима». При Хомейни разработки были фактически поставили на паузу – вождь исламской революции считал их не совсем подобающим делом для правоверных.
Хаменеи тоже издавал фетву о запрете производства ядерного оружия. Но при нем иранские исследования, связанные с атомной сферой, заметно активизировались и даже вышли на качественно иной уровень. Второй рахбар поставил цель наладить собственное производство обогащенного урана.

«Мы отличаемся от тех стран, которые получали технологии из бывшего Советского Союза, поскольку они были в коммунистическом лагере. Даже Китай получал от бывшего Советского Союза значительную техническую помощь в первые 10 лет после своей революции, пока эти страны не поссорились. Но нам ни одна страна не оказывала никакой технической помощи. Все, что у нас есть, мы разрабатываем сами. Мы хотим сами производить топливо для нашей атомной электростанции», -- заявлял Хаменеи в феврале 2005-го.
Он не мог не понимать, что обогащение ядерного топлива до уровня, совсем близкого к оружейному, -- триггер не только для «вечных врагов», вроде США и Израиля, но и для колеблющихся монархий Залива.
Но, оставляя (несмотря на фетву) крайне непрозрачной для внешних наблюдателей грань, при переходе которой мирная атомная программа превращается в «немирную», Хаменеи создавал пространство для «силового торга» и укрепления геополитических позиций Ирана.

До тех пор, пока противники не решались (или не получали на то одобрения, как в случае с Израилем) пойти на радикальные шаги, такой «ядерный блеф» оказывался весьма продуктивным.
Причем, вне зависимости от того, пытался ли Запад, как при Обаме, заключить с Ираном сделку по принципу «рестрикции в обмен на ядерные амбиции» или усиливать санкционное давление, как при первом сроке Трампа.
Сценарий «злого полицейского» сулил рахбару даже больше плюсов. Ведь в то время, пока исполнительной власти во главе с президентом приходилось идти на непопулярные меры, гальванизируя истощенную санкциями экономику, Хаменеи получал дополнительные политические очки за (подтвержденную врагом) последовательность и принципиальность. При этом, поскольку неуклонно лоббируемая и всячески оберегаемая Верховным лидером атомная программа обещала в будущем кратную компенсацию за все текущие издержки, ее судьба и судьба правящего аятолллы становилась всё более взаимозависимыми.

Полураспад режима интеллектуалов (3/3)

Представляется, что именно это обстоятельство сыграло определяющую роль при принятии Трампом решения о физическом устранении Хаменеи.
Конечно, подобные действия всегда порождают не менее жесткое противодействие, нежели желание идти на компромисс.
Но здесь еще многое зависит от дальнейшего развития ситуации и наличия (или отсутствия) ресурсов у противоборствующих сторон.

В этом смысле показательна пауза, «по соображениям безопасности» взятая иранцами в вопросе избрания нового Верховного лидера. Допустим, реальная причина – действительно, в нежелании выбирать очередного смертника, а не в жестком конфликте между различными группировками в иранском руководстве, мешающего им прийти к консенсусу по кандидатуре преемника Хаменеи. Но сама по себе эта «заминка» говорит о начале трансформации «режима аятолл».
Во-первых, потому что в отсутствие рахбара всей полнотой власти будет по-прежнему обладать, сформированный сразу после гибели Хаменеи Временный руководящий совет. А он состоит отнюдь не из единомышленников.
Во-вторых, теперь, для удовлетворения всех ключевых элитных групп и снижения рисков нового обезглавливания, вполне возможен возврат к идее Высшего Совета священнослужителей, обсуждавшийся после смерти Хомейни.
Наконец, даже при сохранении «рахбарской модели», получается, что новый Верховный лидер будет «не про войну». А значит, для подтверждения «квалификации факиха» ему надо будет предложить нации вектор развития, который не просто позволит преодолеть последствия нынешнего кризиса, но избежать его повторения в будущем.

Упоминание Ираном дедолларизации как одного из условий разблокирования Ормузского пролива в равной степени и указывает на одну из главных «теневых» причин Epic Fury, и показывает, что тактика Трампа все-таки приносит свои плоды.

Очевидно, призыв Тегерана к «развитию торговли не в долларах» отражает интенции не только самой Исламской республики, но и Китая, её главного, на сегодняшний день, геополитического патрона.
Если отказываться от долларов при продаже нефти и СПГ, отправляемых по Ормузскому проливу, -- значит, надо переходить на юани. Здесь, что называется, третьего не дано.

Но эффективность и устойчивость любой финансовой системы (как собственно, и коммуникационной, поскольку деньги – тоже средство коммуникации) обратно пропорциональна степени ее принудительности.
Пока Китай предлагал контрагентам торгово-финансовые решения, позволяющие минимизировать санкционные риски, возникающие из-за соответствующих рестрикций со стороны США, популярность привязанных к юаню инструментов и платформ росла.

Теперь же принуждение (пусть и не напрямую, а через «клиента») к переходу на юань может вызвать прямо противоположный результат.
Возможно, NYT, действительно, некорректно изложила информацию о том, что саудовский кронпринц Мухаммед бен Салман призывал Трампа продолжать наносить удары по Ирану.
Но сегодня Саудовская Аравия и другие монархии Залива, скорее будут заинтересованы в купировании иранской угрозы, нежели в возвращении к довоенному статус-кво. А поскольку решить эту проблему могут только США, то арабские петрократии превращаются в едва ли не самых бескомпромиссных сторонников сохранения за долларом мировой финансовой монополии.

Еще и по этой причине, кстати, представляются, мягко говоря, нерелевантными обвинения Трампа в продвижении неоконсервативной повестки. Ведь «неоконы» всегда крайне негативно относились к сотрудничеству США с Саудовской Аравией, ставя идеологию/доктрину выше экономики, которая для нынешнего хозяина Белого дома всё таки остается на первом месте.

Роль силовиков – пожалуй, ключевой концептуально-институциональный маркер, отличающий иранскую и китайскую автократии.

В Китае армия не просто контролируется партийным руководством и жестко «зачищается». Сам «оператор» этих армейских «чисток» -- Министерство государственной безопасности в настоящее время де-факто полностью встроено в вертикаль КПК.
В этом смысле в равной степени неправомерно говорить, как о «войне силовиков», тем самым наделяя МГБ субъектностью, так и сравнивать недавние аресты высших чинов НОАК с «делом Тухачевского». По крайней мере, по своему «комсомольско-партийному» бэкграунду нынешний шеф МГБ Чэнь Исинь больше напоминает хрущевского «чекиста» Александра Шелепина, нежели ключевого «соавтора» сталинских репрессий Николая Ежова.

В отношении «верхушки» КСИР никто и никогда не пытался инициировать ничего, хоть как-то напоминающего операцию «Чистые руки».
Совмещение функционалов личной гвардии рахбара, религиозной полиции, элитного армейского формирования, включающего полный перечень родов войск и управляющий всеми зарубежными «прокси», а также главного бенефициара подсанкционной экономики не просто гарантировало неприкосновенность.
Де-факто КСИР превратился в иранский deep state, сколь бы консервативно-демократической ни была «надстройка», чьим «базисом» он являлся.

В пределе к этим двум моделям сводится любая автократия.

Либо всей полнотой власти обладает некий идеологический/интеллектуальный центр, поскольку (или до тех пор, пока) генерируемые им идеи и смыслы принимаются элитами и обществом.
Частный случай -- династическое правление. Ведь легитимность правящей династии –тоже в значительной степени построена на идеологической (религиозной или исторической) обусловленности.

Либо --- реальный контроль перехватывает силовая корпорация.
При этом речь именно о получении фактических рычагов управления без какой-либо институционализации результатов такого перехвата, т.е. без оттеснения идеологов-«браминов» де-юре.
Поскольку в противном случае «кшатриям» придется самим отвечать за идеологическую рамку режима. А вне зависимости от того, нужно ли ее сохранить в первозданном виде или, наоборот, модернизировать, -- эта задача, очевидно, не для силовиков, «заточенных» на совершенно другое.

Собственно, поэтому Харрингтон в переводе Маршака писал: «Мятеж не может кончиться удачей».
А руководители КСИР оказались намного успешнее, скажем, Лаврентия Берия, членов ГКЧП и даже Юрия Андропова.
Ведь силовая модернизация, которую пытался инициировать пятый советский лидер и которую формально, конечно, нельзя назвать мятежом, провалилась не только и не столько из-за скорой андроповской кончины, сколько потому, что шеф КГБ, став генсеком, не сумел представить проект развития, выходящий далеко за рамки негативной повестки, вроде борьбы с коррупционерами и тунеядцами.

Спикер иранского Меджлиса Мухаммад Галибаф – вполне релевантный претендент на роль «иранского Берия». Причем, намного более удачливого, чем, собственно, советский «оригинал».

Дело здесь не только в том, что Галибаф называется американскими и израильскими СМИ в качестве возможного визави при возобновлении переговоров.
Точнее – сам факт такого «продвижения» логично расценивать как признание достаточно высоких шансов Галибафа стать ключевым актором силовой модернизации Ирана.

Едва ли определяющими стали такие качества главного парламентария ИРИ, как прагматизм и амбициозность.
Али Лариджани тоже сложно назвать фанатиком и доктринером, он тоже, как и Галибаф, неоднократно пытался побороться за президентский пост. Однако это не избавило его от попадания в «расстрельный список».
С другой стороны, Галибаф, бригадный генерал КСИР, за плечами которого (в числе прочего) командование «корпусными» ВВС и руководство иранской полицией, вряд ли больший либерал и гуманист, нежели Лариджани.

Правда, Галибаф (в отличие от Лариджани) не входил в число тех, кому Али Хаменеи завещал руководство страной в случае своей непредвиденной кончины.
Зато упоминание в ряде антикоррупционных расследований, ставших достоянием общественности, -- наглядное свидетельство, что под Галибафа «копали». Причём, не только и не столько враги Ирана, сколько «свои».
Впрочем, и он сам не оставался в долгу, ратуя за проведение в стране полноценной приватизации, предполагающей передачу реальным частным собственникам ключевых активов, находящихся в распоряжении бониадов, специальных фондов, изначально созданных Хомейни для управления имуществом шаха, но впоследствии значительно расширивших свои владения и оказавшихся в фактически бесконтрольном распоряжении КСИР.

Пожалуй, именно стремление Галибафа инициировать масштабный передел собственности с неизбежной при таком развитии событий трансформации политэкономической системы Ирана и делает спикера Меджлиса наиболее комфортным для Трампа контрагентом в нынешней элите ИРИ.
При том, что сам Галибаф и его союзники в КСИР точно не останутся в накладе –Они, как минимум, получат возможность зафиксировать прибыль и легализовать, в том числе (при отмене санкций) и на международном уровне, имеющиеся капиталы.

Ирано-иракская война если не породила КСИР, то предопределила превращение «стражей» в полноценное служилое сословие.

Прямое наделение собственностью за воинскую службу, – как это было, скажем, в истории средневековых монархий (включая Московское царство), -- не соответствовало эгалитарной идеологии исламской республики.
Зато религиозно-революционному концепту вполне отвечало создание благотворительных фондов (боньядов). С передачей в их распоряжение экспроприированного или брошенного имущества свергнутой шахской элиты.

Тем показательнее, что именно один из создателей КСИР Мохсен Рафигдуст после войны с Ираком возглавил «Фонд обездоленных» («Бонияд-е Мостазафан») – институциональное и имущественное наследие фонда Пехлеви, в который еще до революции поступали доходы от управления активами иранского монарха.
К 1989 году под контролем «Фонда обездоленных» оказалось около 140 заводов, 470 агрофирм, 100 строительных компаний, 64 шахты и еще 250 предприятий суммарной стоимостью $20 млрд.

Очевидно, наделение «стражей» столь мощным финансовым ресурсом должно было еще и снизить травматичность первого в истории ИРИ «транзита», купировав конфликты среди наиболее влиятельных сподвижников Хомейни (в числе которых был и его бывший телохранитель Рафигуст), скончавшегося в том же 1989-м.
При этом попытка нового рахбара Хаменеи создать «собственную кассу» из «Штаба реализации директивы Имама» (Setad -- по первому слову в оригинальном, персидском варианте названия), --созданного Хоменеи незадолго до смерти и изначально призванного быстро распродать «шахский конфискат», передав выручку боньядам, -- что называется, удалась лишь наполовину.
Вопреки замыслу вождя исламской революции, Setad не был расформирован через два года после появления и существует до сих пор. А стоимость его активов агентство Reuters в В 2013-м оценивало в $95 млрд.
Но, как минимум, с 2007-го Setad управляется выходцами КСИР.
Более того, нынешний глава Setad Парвиз Фаттах до 2023-го занимал аналогичный пост в «Фонде обездоленных».
В свою очередь, его тамошний преемник Хоссейн Деган после гибели Али Лариджани чуть было не стал секретарем Высшего совета национальной безопасности. И тот факт, что это назначение в итоге не состоялось, возможно, обусловлен нежеланием «стражей» подставлять под прямой удар своих главных «кассиров».

Получение репараций и/или разблокировка активов рискует стать для иранского режима едва ли не более серьезным ударом, чем само нападение американо-израильской коалиции.

Понятно, что Тегеран представит соответствующие финансовые бенефиты как еще одно доказательство своей победы.
А это неизбежно спровоцирует острые споры о ее «отцовстве» в иранской элите.

Атаки США и Израиля, безусловно, привели к определенной консолидации как власти и общества, так и между конкурирующими ранее политэкономическими акторами. хотя коллизия с выборами нового рахбара или секретаря Высшего совета национальной безопасности позволяет всё-таки допустить сохранение определенного «люфта» и во время «горячей фазы».
Но ни до 28 февраля 2026 года, ни, тем более, после заключения долгожданной сделки с Трампом ИРИ не была и не будет монолитом.

Яркое тому подтверждение – как раз волна протестов, захлестнувшая Иран в середине зимы.
И особенно, -- та роль, которую в этих волнениях сыграли базари, синфы – сообщества рыночных торговцев и ремесленников.

Классификация этой группы как МСП или даже уподобление российским «гаражникам» нерелевантны, прежде всего, из-за несопоставимости степени влияния и субъектности, которые, в свою очередь, обусловлены исторически тесными связями базари с духовенством.
Отсюда – и активное их участие в революции 1979 г., и расчет на укрепление своих позиций после провозглашения исламской республики.

Но парадокс в том, что именно установление теократии с базовым принципом вилайят-е факих запустило процесс маргинализации базари.
Вместе с властью духовенство получило и собственность – активы, оставленные свергнутым шахом и поддерживавшими его элитами.
Благо начавшаяся практически сразу война с Ираком стремительно актуализировала для иранских исламских революционеров известный ленинский тезис про то, что определяет «стоимость революции». А «боньядизация конфиската», предполагающая де-факто перераспределение значительной части национального капитала в пользу новоиспеченных теократов, помимо всего прочего, наделяла их инструментом, позволяющим оперативно сформировать абсолютно лояльное служилое сословие.

Грубо говоря, теперь аятоллы больше нуждались в силовой поддержке, нежели в финансовой. Поэтому, КСИР для режима обладал несравненно большей ценностью, нежели базари.
В этом смысле дальнейшие вызовы, с которыми сталкивалась шиитская теократия, -- прежде всего, санкционный, -- не изменяли диспозицию. А скорее наоборот – способствовали дальнейшему повышению капитализации «стражей» (в том числе, благодаря созданию ими инфраструктуры обхода санкций) и дисконтированию «торговцев».

Но одно дело -- сокращение прибылей, и совсем другое – увеличение издержек. Последнее как раз и произошло в конце 2026г., когда команда Пезешкияна, стремясь предотвратить бюджетный коллапс, но при этом не затронуть интересы КСИР, затеяла реформы, предполагающие перекладывание основной фискальной и валютной нагрузки на базари.
К чему это привело – хорошо известно.
Поэтому если США по итогам переговоров снимут санкции и удовлетворят репарационные требования Тегерана, а КСИР – ссылаясь на «вклад в победу» -- попытается замкнуть на себя основную часть финансовых потоков, которые начнут поступать в страну в этом случае – новый «бунт торговцев» почти предопределен.

Тем более, что тот же Галибаф --и как бывший мэр Тегерана (где, помимо всего прочего, расположен крупнейший в стране базар) и как один из главных публичных критиков «боньядской приватизации», -- весьма близок к базари. Не случайно, представляющая «торговцев» Исламская коалиционная партия поддерживала выдвижение кандидатуры Галибафа на предыдущих президентских выборах.
И не по той же причине именно спикера иранского Меджлиса команда «торговца» Трампа выделила в качестве главного иранского визави для переговоров о мире?

Виктор Пелевин – слишком энигматический автор, чтобы в совпадениях, прямо или косвенно с ним связанных, не усматривать закономерности.

Буквально за пару дней до выхода нового пелевинского романа издавшее его «Эксмо» оказалось под атакой силовиков.
Первое, что приходит на ум – Жилю де Ре, одному из центральных персонажей «Возвращения Синей Бороды», приписывались действия, многие из которых сегодня вполне могли бы попасть под антиэкстремистские статьи УК, а они, в свою очередь, стали поводом для появления «дела книгоиздателей».
Но в этом сюжете есть не менее любопытные планы.

Жиля де Ре казнили в 1440-м – примерно в то же время Иоган Гутенберг изобрел печатный станок.
Опять же – привет книжному бизнесу. Но не только.
Гутенберг создал технологическую основу для более широкого распространения бумажных денег.
А эта финтех-инновация, в свою очередь, ускорила обогащение «третьего сословия».
В ущерб военной аристократии, которая, благодаря своему «силовому ресурсу», до тех пор имела больше возможностей по накоплению золота.
Собственно, алхимия, которой занимался, в том числе и Жиль де Ре – во многом как раз и была попыткой противостоять такому межсословному перетоку капиталов.

Если допустить, что соответствующий конфликт сословий – не является исключительно «атрибутом» Средних веков, многие странности перестают быть таковыми.
А главным месседжем, почти по известной формуле, становится не столько содержание книги, сколько выход вне стандартного пелевинского графика.
И заголовок.

«Воины», «торговцы» и ядерная бомба (1/3)

Если выяснять, когда иранская ядерная угроза была впервые вербализирована, -- нельзя не обратить внимание на сделанное в июне 2010-го заявление аятоллы Мохаммада Таки Мисбаха Язди о том, что его страна имеет право на «специальное оружие», сделанное в июне 2010-го.

Этот ультраконсервативный религиозный деятель был известен не только близостью к рахбару Али Хаменеи, КСИР и покровительством шестому президенту ИРИ Махмуду Ахмадинежаду.
Еще в 1984-м под руководством Мисбаха Язди была издана книга «Введение в исламскую экономику», в которой, в частности, резко критиковались эгалитарные подходы идейных лидеров так называемого «красного шиизма» во главе с Али Шариати, призывавших к ограничению допустимых форм собственности. По мнению Мисбаха Язди и его единомышленников, главное — это экономическое развитие, а не соблюдение формальной справедливости.

Подобное сочетание политического ультраконсерватизма и экономического либерализма весьма влиятельным аятоллой может вызвать удивление (переходящее в когнитивный диссонанс) лишь у впечатлительных левых интеллектуалов (прежде всего – европейских), почему-то привыкших видеть в исламско-республиканском Иране наиболее релевантное воплощение своих идеологических чаяний.

Более того, с подачи Ахмадинежада, протеже Мисбаха Язди, в стране была сформирована политэкономическая система, которую зарубежные иранисты нередко называют «военным неолиберализмом». –В результате масштабной приватизации/перепродажи «шахского конфиската» крупные активы перешли к новым собственникам, де-юре не связанным с государством (точнее — с политико-административным аппаратом).
Хотя де-факто боньяды, управляемые выходцами из КСИР, —а речь идет именно о них —становились едва ли не главной опорой режима.
Но не единственной.

«Воины», «торговцы» и ядерная бомба (2/3)

Если в распоряжении нового «военного олигархата» оказались многие ключевые и/или самые рентабельные компании и предприятия, то старый «торговый олигархат», -- базари, -- сохранил контроль почти над половиной национальной экономики.

Примерно такую долю в иранском ВВП занимает сфера услуг, заметно опережающая даже нефтегазовый сектор. Зато по участию в пополнении доходной части бюджета соотношение, в лучшем случае, обратное. – Финансы базари традиционно находятся в «серой», с точки зрения налогообложения, зоне.

Тотальное их «обеление», наверняка, решило бы многие фискальные проблемы Ирана.
Но, непременно, создало бы другие, не менее серьезные.

Во-первых, в силу роли базари в исламской революции 1979 г. и традиционных тесных связей с духовенством.

Во-вторых, именно умение базари (тоже, кстати, исторически обусловленное) налаживать неформальные каналы поставок и финансовых коммуникаций в обход любых административных барьеров во многом обеспечило иранской экономике ту гибкость, которая позволила минимизировать влияние многолетних санкций.

«Воины», «торговцы» и ядерная бомба (3/3)

С учётом «бюджетно-экономического» парадокса базари дальнейшее обогащение «военного олигархата» было бы возможно лишь при наличии постоянного «военного драйвера».

Т.е. – ядерной программы, которая, с одной стороны, из-за сохраняющихся в этом случае западных рестрикций, гарантировала бы корпорации КСИР от прихода американских и европейских конкурентов. И в этом, кстати, интересы «стражей» и базари совпадали.

А с другой стороны – создавала предпосылки для маргинализации базари за счет неизбежной (при развитии атомных производств и соответствующих технологических цепочек) индустриализации.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Ахмадинежад и его духовный наставник Мисбах Язди в равной степени способствовали и «военной либерализации» иранской экономики, и милитаризации ядерной программы.

Как и в том, что сегодня пассаж Трампа о расколе в руководстве исламской республики опровергают исключительно «гражданский» либерал президент Масуд Пезешкиан, а также связанные с базари спикер парламента Мохаммад Галибаф и глава МИДа Аббас Арагчи.

Высокая вероятность демонтажа теперь уже ОПЕК (а даже не ОПЕК+, как это было в марте 2020-го) – очередной повод для проведения параллелей с «ковид-кризисом».

Но если еще пару месяцев назад песковский нарратив про «островок мудрости и стабильности» представлялся вполне обоснованным, -- по крайней мере, с точки зрения российских перспектив не попасть под очередное глобальное цунами, -- то теперь эти шансы (как и 6 лет назад) стремятся к нулю.
Вместе с надеждами получить неожиданный нефтегазовый «буст» для бюджета.

Зато непременным следствием фискальных проблем становится дальнейшее обострение конфликта между «опричниной» и «земщиной». (При том, что под первым термином понимаются не только и не столько силовики как таковые, сколько государство как экономический игрок, в широком смысле, включая формально частные бизнесы, чья выживаемость напрямую зависит от господрядов и т.п.)
В 2020/21 г.г. – на фоне пандемии и борьбы с ней – этот конфликт тоже имел место, что, кстати, во многом обусловило тогдашнее падение путинских рейтингов.

Правда, тогда главным триггером были локдауны и квази-обязательная вакцинация, прямо или косвенно затрагивающие «основы существования» значительной части «глубинного народа».
Теперь в «топе» общественных аллергенов – блокировки, налоги и маркировки.
6 лет назад российские власти вынуждены были реабилитировать Telegram, активно использовавшийся для информационной нейтрализации «ковид-отрицателей».
Теперь именно стремление полностью отменить в России дуровское детище способствует нарастанию (пока, правда, главным образом, в «медийно-рейтинговой плоскости») консервативного протеста.

Но все эти нюансы и различия перестают казаться существенными, если рассматривать действия государства по отношению к абсолютно негосударственным «экономическим агентам» в логике партнерства или принуждения.
И вероятность второго сценария тем выше – чем хуже ситуация с доходами бюджета.
Так было в 2020-м, когда цены на нефтяные фьючерсы ушли в минус.
Так может получиться и в 2026-м.

Причем, тот факт, что последние 4 года (в силу известных причин) главным драйвером экономики была именно казна, а не доходы от нефтегазового экспорта, едва ли облегчает ситуацию.
Хотя бы потому, что заставляет опять вспомнить коллизию уже не 6-ти, а 40-летней давности, когда в СССР заговорили об ускорении (экономики) на фоне падения цен на нефть.

В знаменитой швейцеровской «Победе» много говорится о Саудовской Аравии, но нет ни слова про ОАЭ.

Это понятно – 40 лет назад Эр-Рияд сыграл ключевую роль в роковом для СССР обвале цен на нефть.
А Эмираты долгое время оставались в тени старшего, «ваххабитского», брата по вере и глобальному нефтяному бизнесу.

Однако если такие взаимоотношения и можно назвать партнерством, то скорее тактическим, вынужденным, а никак не исторически оправданным или, тем более, стратегическим.
Ведь если у кого-либо из стран ОПЕК и могут быть территориальные претензии к саудитам – то это как раз ОАЭ.
Более того, именно появление во второй половине XVIII века первой ваххабитской монархии и её принцип «вторжений ради распространения послания», в конечном итоге, вынудили соседние племена, жившие на юго-востоке Аравийского полуострова, предпочесть британский протекторат.

По сути, речь шла о конфликте «военной теократии» и торгово-военных автократий, который «перекочевал» и в следующую, «нефтяную эпоху».
В этом смысле принятое на рубеже 70ых годов XX века решение Британии уйти из Персидского залива вместе с формальной независимостью обрекало новоиспеченные ОАЭ, образованные так называемыми «Договорными государствами», на сохранение схемы с частичным делегированием суверенитета.
Правда, на сей раз – в пользу могущественного и не слишком удобного соседа.

Тем показательнее, что объявление Эмиратов о переходе к «своей игре» совпало с визитом в Вашингтон Карла III.
С точки зрения текущих раскладов демарш ОАЭ, конечно же, нельзя расценивать как антибританский.
Казалось бы, наоборот, -- обострение противостояния Абу-Даби с Эр-Риядом и существенное повышение вероятности распада ОПЕК – серьезный удар по позициям Саудовской Аравии, не только ключевому партнеру США в регионе, но и «краеугольного камня» нефтедолларовой финансовой архитектуры.

Другое дело, что девелопер Трамп – не столько про ресурсы, сколько про контроль над маршрутами их доставки.
Отсюда повышенное внимание нынешнего президента США ко всяким проливам, каналам и «коридорам».
Но эмиратские элитарии, будучи потомками аравийских пиратов и торговцев жемчугом, тоже умеют монетизировать «узкие места», создавать финансовые сети и капитализировать связи ничуть не хуже иранского КСИР или Британской ост-индской компании.

По иронии судьбы, североамериканские колонии добились независимости от Соединенного Королевства примерно в ту же эпоху, когда племена, населявшие юго-восток Аравийского полуострова, оказались под патронажем Лондона.
Вряд ли именно это обстоятельство помогло Британии стать мировой сверхдержавой, но точно помогло.
Теперь с подачи США Объединенные арабские эмираты получили шанс стать чем-то вроде британского аналога для Глобального юга.
А возможно, и не его одного.

Согласно одной из версий, покровителем и во многом вдохновителем братьев Стругацких был Юрий Андропов.

В отличие от последнего советского силового модернизатора, последние советские идеологи (вроде Михаила Суслова) в подобных «порочащих связях» замечены (или заподозрены) не были.
Впрочем, у коммунистических «браминов» и так имелась «сказка», которую они стремились (в меру сил и способностей) сделать «былью».

Про нынешних «политических администраторов» такого сказать нельзя.
Более того, действия некоторых нынешних «наследников Андропова» доставляют им всё больше хлопот, (не)вольно способствуя нарастанию в обществе тревожности, стойкого ощущения «левиафановской» постапокалиптики, и как следствие – снижению рейтингов первого лица и ненулевой вероятности выхода внутриполитических процессов из-под контроля в преддверии парламентских выборов.
В этой ситуации обозначенный чиновниками АП запрос на «утопическую»/позитивную фантастику – сколь логичен, столь и напоминает призыв «искать пуговицу».

Другое дело, что утопия –по определению, выход за рамки, за существующие границы.
В этом смысле антиутопия – это как раз про невозможность такого прорыва, в принципе, про «соседнюю камеру» Станислава Ежи Леца.
Но выход за какие рамки готов допустить/одобрить госзаказачик?
С учетом всех «пентабазисных» привходящих и ограничений.

И наоборот – насколько убедительными (а значит, -- отвечающими решению поставленной сверзадачи) окажутся фантастические произведения, созданные под «госзаказ на светлое будущее» авторами, скрупулезно выполняющими все существующие «правила общественного движения»?

Александр Новак не стал оригинальничать, повторив стандартную для его коллег по финансово-экономическому блоку мантру о необходимости для российских компаний «переходить от долгового к долевому финансированию».

При весьма скудных доходах бюджета и по-прежнему высокой стоимости кредита продажа акций населению – действительно, наименее травматичный и вроде как взаимовыгодный способ гальванизировать «охлаждающуюся» экономику.
Особенно, если сравнивать, например, с различными вариантами прямой или косвенной, «инфляционной», экспроприации частных сбережений.

Но если (согласно уточненным прогнозам Минэка) ближайшие 4 года отечественная экономика будет расти «в пределах нуля» -- какой доход смогут обеспечить своим многочисленным миноритарным акционерам те бизнесы, которые, по призыву правительства, все-таки выйдут на биржу?
А если смогут – не придется ли им в этом случае забыть о развитии, направляя всю (или значительную часть прибыли) на выплату дивидендов?
Тем более, что, когда всё большее число избирателей становится акционерами, – рост фондовых котировок и соответствующих дивидендных выплат превращается в не менее политический важный вопрос, чем рейтинги доверия, составляемые социологическими службами.

В этом смысле «биржевой рецепт» в лучшем случае напоминает карго-культ, а в худшем – очередную ловушку (скорее всего, -- непреднамеренную, но тем не менее).
По крайней мере, имеет смысл захеджироваться и посмотреть «за горизонт биржи».
Благо уровень развития крупнейших отечественных маркетплейсов, где (в отличие от той Мосбиржи) зарегистрировано уже практически всё население страны, позволяет использовать их для «платформизации инвестиций».
Т.е. – обеспечивать переток капиталов от тех, кто ими обладает, к тем, кто в них нуждается, не обременяя потенциальных эмитентов транзакционными издержками в виде оплаты услуг аудиторов, инвестбанков и т.п. А потенциальным инвесторам – предоставлять возможность, на основании имеющегося у платформы массива данных, с вероятностью «близкой к единице» прогнозировать доходность приобретаемых бизнесов.

https://expert.ru/mnenie/kollektivnoe-bezotvetstvennoe/

То ли вопрос был слишком «про многое», то ли ответ оказался недостаточно четким и оставил поле для альтернативных толкований, но интервью Антона Силуанова лишь пробудило у «сетевой публики» заснувшие было страхи «заморозки вкладов».

Понятно, что представителям финансовых властей не просто желательно, но необходимо, и не предугадывать, а знать, наверняка, как слово их отзовется.
Особенно это важно с учетом не слишком позитивного отечественного исторического опыта.
Например, как раз в январе исполнилось 35 лет нашумевшей павловской денежной реформе. И большой вопрос – не стало ли именно это решение фатальным для СССР, который перестал существовать в декабре того же, 1991 года?
При этом буквально за пару недель до масштабного обмена денег (вроде как «вдохновленного» информацией КГБ о готовящейся крупной экономической диверсии) тогда еще не глава правительства, а «всего лишь» министр финансов Валентин Павлов на заседании Верховного совета утверждал, что слухи не соответствуют действительности и никакой подготовки к реформе в стране не ведется.

Разумеется, исторические аллюзии – вещь весьма сомнительная.
И если уж говорить о реальном (а не медийном или психологическом) эффекте, который может вызвать отсутствие жестких, недвусмысленных опровержений со стороны ЛПР, -- то здесь резоннее обратить внимание на рекордные темпы прироста наличных на руках у населения. Только за период майских праздников этот показатель превысил ₽210 млрд – максимум за всё время наблюдений с 2011 года.

Возможно, в ЦБ не лукавят, когда говорят, что такое «обналичивание экономики» не несет сколько-нибудь существенной инфляционной угрозы.
Но чем больше наличных в обращении – тем больше возможностей для «серых расчетов» и соответственно, ухода в «тень» большей части национального ВВП.
И дело здесь даже не в том, что власти, наоборот, твердят о необходимости «обеления экономики».
Точнее – поскольку это «обеление» нужно, прежде всего, для пополнения скудеющего бюджета, прямо противоположный результат рискует актуализировать вопрос о более жестких и непопулярных мерах.

К слову, по воспоминаниям Виктора Геращенко, Валентин Павлов обосновывал необходимость денежной реформы ссылками не только на финансовых диверсантов, но и на концентрацию значительных объемов денежных средств «у людей из серой экономики».

В преддверии «последних звонков» ожидаемо активизировалась реклама рабочих специальностей.
 
Одни «разрывают шаблон» полумиллионными зарплатами столичных электрогазосварщиков.
Другие – отмечают «интересный круг исторического колеса» и предрекают дальнейшее непременное прозябание обладателям «чистеньких профессий».
 
Вроде бы всё – «шах и мат» в кампании «Все в колледж!».
Но, что называется, есть нюанс.
Всего полгода назад топ самых высокооплачиваемых вакансий возглавлял вовсе не сварщик, а «генеральный директор компании в сфере БПЛА».
 
Понятно, что такая позиция – вовсе не для «синих воротничков», как ни называй их «бирюзовыми».
Также понятно, что рынок труда сейчас слишком «волатильный», чтобы гарантировать сохранение устойчиво высокого спроса (а следовательно – и зарплат) для той или иной специальности даже в горизонте 1-2 лет.
А это значит, что, упорно выталкивая в колледж сегодняшних 9-ти и 11-классников, государство и отдельные его крупные субъекты рискуют столкнуться с серьезным социальным (если не политическим) кризисом, когда эти ребята обнаружат, что полученная специальность делает их не миллионерами, а новыми безработными.
 
При ином раскладе обеспечить дополнительные рабочие места, сыграв роль своеобразного «кадрового демпфера», мог бы неформальный сектор.
Но ведь сейчас, – параллельно с сокращением бюджетных расходов на вузы,-- поставлена цель во что бы то ни стало пополнить казну за счет «обеления экономики».
И вовсе не очевидно, что при ее достижении на рынке останутся работодатели, обладающие достаточной гибкостью и свободой маневра для трудоустройства «счастливых» обладателей СПО.
 
И самое печальное, что случится этот идеальный шторм, – наплыв молодых сварщиков и сантехников и существенное сокращение числа тех, кто мог бы их взять на работу, -- как раз на исходе текущего электорального цикла.
 
https://expert.ru/mnenie/neformalnaya-sila

Бюджетные проблемы и их «производные», похоже, опять пытаются решить с помощью пенсионных накоплений.

Крупнейшие НПФ, планы по слиянию которых косвенно подтвердил Игорь Шувалов, -- крупнейшие же держатели корпоративных облигаций
При этом некоторые из эмитентов таких бумаг испытывают серьезные финансовые затруднения и уже обращались в правительство за поддержкой.
Однако правительству, что называется, самому не хватает.
Когда Минфин говорит о необходимости резать расходы (кроме «окрашенных»), направлять триллионы на экстренную господдержку – не просто критично, невозможно.

С другой стороны, дефолт какой-либо системообразующей компании – тоже такой себе сценарий.
Особенно, если в числе кредиторов – не менее системообразующие банки и НПФ.

Но почему бы не допустить такой финансовый эквилибр?
Те самые облигации, которые никогда не должны быть объявлены «мусорными», используются НПФ как имущественный взнос в банковские капиталы.
А банки, в свою очередь, «репуют» эти бумаги в ЦБ. Чтобы потом использовать полученный «кэш», например, для рефинансирования всё того же эмитента.

Понятно, что предложенная схема в конечном счете предусматривает запуск «печатного станка».
Зато -- не для прямого покрытия дефицита бюджета.