Метод Чебурашки

Если Александр Дугин и его единомышленники продолжают клеймить Чебурашку — значит, авторам теперь уже кино-дилогии удалось удержать ту планку, которая обеспечила успех (и одновременно, столь бескомпромиссную критику) первому фильму.

Хотя во второй части идея обусловленности зла прочитывается не настолько явно. Виной чему, возможно, —стремление закрепить (а то и приумножить) полученный результат. Прежде всего, --коммерческий.
«Анти-чебурашкинцы», конечно же, могут сказать, что вот оно абсолютное зло – деньги. Но тогда не совсем понятно, как быть с тамплиерами, чья деятельность в качестве первых банкиров Средневековья никоим образом не мешает преклоняться перед ними любому адепту примордиальной традиции, будь то Генон или Дугин.

Вообще же, чем больше публичные интеллектуалы фиксируются на «негероической чудовищности» Чебурашки — тем больше этот безобидный ушастый персонаж начинает походить на какого-нибудь маньяка из команды майора Меглина, чья трансгрессия обусловлена стремлением завоевать внимание/прославиться и тем самым избавиться от детской психо травмы.
Таким образом, киносеанс групповой психотерапии можно считать успешным. Особенно, с учётом того, что в числе пациентов оказались и сами хулители Чебурашки, с его помощью обозначающие свою потребность в бесконечном продлении тайминга мирской славы.

Если первую половину «ревущих 2020-ых» предопределила пандемия, которая вкупе с другими, но отчасти обусловленными ей событиями, обусловила «левый поворот с китайской спецификой», --глобализацию госкапиталистических практик, помноженных на масштабирование цифрового контроля, -- то вторую «пятилетку» Дональд Трамп, очевидно, хочет сделать эпохой «правого реванша».

В этом смысле президент США едва ли не последовательнее иных его критиков, поспешивших либо записать самого хозяина Белого дома в неоконы, либо объявить о перехвате последними реальных рычагов управления в сверхдержаве №1.
Неоконсерватизм возник как попытка (далеко не первая) примирения левого и правого концептов. – Сгладить внутринациональные межклассовые противоречия и сделать более справедливым собственно американское общество неоконы предлагали за счет бенефитов, получаемых благодаря проведению более агрессивной и по факту империалистической внешней политики.
Однако эффективность этого социально-политического ноу-хау оказалась под вопросом из-за очередной технологической революции. И дело даже не в том, что большинство «передовиков Кремниевой долины» придерживались иных идеологических взглядов.
Цифровые платформы, ИИ и прочие «взломщики» привычной политэкономической модели с одной стороны, актуализировали и обострили марксовую дилемму про производительные силы и производственные отношения. А с другой – сделали морально устаревшими неоконсервативные рецепты и подходы.

Ресурсное доминирование и сохранение высокого потребительского потенциала перестали быть залогом незыблемости геополитических позиций. Т.е. – поддерживать необходимый уровень «внешних инвестиций» в общенациональный социальный мир.
При том, что растущая конкуренция с «машинами», наоборот, способствует полевению общественных настроений. Благо, судя по заявлениям Джека Ма по поводу увеличения доли элементов планирования в экономике за счет более широкого использования больших данных, соответствующий спрос вполне синхронизируется с предложением. А тот факт, что оно исходит не от американского бигтеха – слабое утешение для желающих «сделать Америку снова великой».

Точнее поэтому представляется анализ Найла Фергюсона, который (кстати, сам причисляемый к неоконам) уподобляет Трампа не столько Дж. Бушу-мл, сколько Теодору Рузвельту. Благо именно приверженность последнего доктрине Монро чуть было не привела к военному столкновению США с Германией в начале прошлого века. Причем, как раз из-за Венесуэлы.
Фергюсон, опять же не без оснований, проводит параллели между Вторым рейхом и современным Китаем по скорости и качеству экономического развития. Но, во-первых, кайзеровская Германия «наступала на пятки» скорее Британии, нежели США, еще не ставшим мировым гегемоном. А во-вторых, -- хотя «призрак коммунизма» уже начал бродить по Старому и Новому Свету, -- идеология классовой борьбы со всеми ее вариациями еще не усугубляла глобальную конкуренцию.
Все мало-мальски заметные игроки действовали в рамках «плюс/минус» одной политэкономической модели. И для них, -- при всей справедливости фергюсоновского сравнения стремительной электрификации ведущих экономик тех времен с нынешним бумом ИИ, -- риск перехода технологической революции в социальную был примерно сопоставим.

(окончание тут)

В свою очередь, Трамп, которому так льстит сравнение его страны с «горячей пушкой», не может не учитывать, что самые эффективные на сегодняшний день «средства подогрева» -- в то же время и наиболее социально-токсичные. При этом главный американский конкурент Китай – не просто весьма преуспел в их производстве и использовании, но также – в силу своей «коммуно-капиталистичности» -- обладает несравненно большей свободой маневра при нивелировании издержек, связанных с масштабированием цифровых платформ, ИИ и т.п.
Поскольку полевение Америки для президента-республиканца столь же неприемлемо, как и поражение в технологической гонке, он прибегает к территориальной экспансии, перехватывая у конкурента доступ к энергоносителям, логистическим коридорам и крупнейшим наркоцентрам мира. Ведь наркотики -- не только источник значительных финансовых ресурсов, но и, с точки зрения воздействия на сознание, -- пожалуй, главная альтернатива ИИ. Так что Китай, с его фентаниловой индустрией, «стреляет с двух рук», и из-за чего, кстати, трамповское «прикручивание Венесуэлы» -- скорее инверсия «опиумных войн», а не их повторение.

Когда в 1868 году в США впервые начали обсуждать возможность аннексии Гренландии, наряду с «ресурсными», были выдвинуты аргументы, которые сейчас назвали бы «геополитическими».

Так бывший министр финансов Роберт Дж. Уокер, упоминая в письме госсекретарю Уильяму Сьюарду недавнее приобретение Аляски, отмечал, что в сочетании с ней Гренландия образует нечто вроде «топографического сэндвича» для Канады. И тем самым создает предпосылки для того, чтобы последняя могла «мирно и с радостью стать частью Американского Союза».
Иными словами, для Вашингтона крупнейший соседний остров в Атлантике – не просто рыбная (как в XIX веке) или редкоземельная (как сейчас) «житница». Это – «ключ» к безраздельному контролю над всей Северной Америкой и, если угодно, возможность окончательного закрытия собственного колониального гештальта.

Очевидно, что и в Лондоне всегда прекрасно понимали (и понимают), что уступка США Гренландии рано или поздно приведет к потере Канады.
Вряд ли поэтому абсолютно случайна корреляция между возникновением идеи трансатлантического военно-политического союза и попыткой администрации Гарри Трумэна вернуться к «гренландской теме». – В 1946-м 33-й хозяин Белого дома предлагал датчанам $100 млн золотом за их территориальный актив, а уже в 1949-м 12 стран договорились о создании НАТО. Причем, как минимум, четыре государства из этой дюжины, – США, Дания, Канада и Великобритания, – напрямую или опосредованно зависели от судьбы Гренландии.

Понятно, что в дальнейшем деятельность и тем более планы по расширению НАТО, определялись целым рядом факторов и вызовов. Но гренландский среди них, несомненно, занимал важное место.
Ведь чем больше США были вовлечены в решение вопросов, связанных с европейской безопасностью, -- тем меньше у них оставалось возможностей и соблазнов вернуться к теме Гренландии, слишком токсичной для взаимоотношений Вашингтона и его главными «трансатлантическими» союзниками.

Даёт повод для определенных конспирологических построений и тот факт, что первые случаи заболевания вирусом, вскоре названного Covid-19, были зафиксированы через 4 месяца после того, как об аннексии Гренландии впервые заговорил Дональд Трамп.
Известно, какую роль в его политической карьере сыграла «ковид-рецессия» и сопутствующий рост левых настроений в США. А поражение Трампа в президентской кампании-2020, в свою очередь, не просто обнулило «гренландскую угрозу» и восстановило американо-британский тандем в НАТО, но и создало предпосылки для дальнейшего укрепления этой, предпочтительной для Лондона, модели посредством принятия в альянс Украины.

Однако в результате, «качнувшись влево», маятник пошел вправо. Сначала – с возвращением Трампа в Белый дом, а теперь – и с переходом в эндшпиль гренландской партии. Парадокс это, или диалектика– сказать трудно, но точно не конец истории.

Великобритания потеряла больше всего рабочих мест в результате использования ИИ по сравнению с другими развитыми экономиками.

Аналитики Morgan Stanley выпустили исследование с соответствующими выводами незадолго до визита Кира Стармера в Китай.
«Искусственно-интеллектуальный» фактор сегодня занимает слишком важное место в геоэкономических раскладах, чтобы считать это совпадение случайным. Особенно, -- с учетом роли КНР в мировой нейросетевой индустрии, с одной стороны. А с другой -- стремления Лондона заработать, а не проиграть на противостоянии Вашингтона и Пекина.

Конечно, было бы весьма опрометчиво называть Китай «британским прокси».
Но также не представляется релевантной концепция вечной вражды Альбиона с Поднебесной, оказавшейся не в состоянии преодолеть «травму» опиумных войн.

Если рассматривать Британию как мировой сервисно-логистический центр, а Китай как главную мировую фабрику – то их, пусть не союзничество, но взаимодействие, что называется, «вшито в модель». Из неё выпадают (или разрушают её) США, пытающиеся и вернуть себе индустриальное лидерство, и переформатировать глобальную логистику.
ИИ для «правого реванша» Трампа и Вэнса не менее значим, чем для «левого марша» Си. С той лишь разницей, что китайский «коммуно-капитализм» (как мы отмечали ранее) пока кажется более приспособленным к купированию социально-политических вызовов, обусловленных нейросетевой экспансией.

Таким образом, аналитика Morgan Stanley скорее способствует дальнейшему сближению Лондона с Пекином, нежели наоборот.
При этом принадлежность банка, представившего исследование, не должна вводить в заблуждение.
Во-первых, Морганы всегда действовали как своеобразные «агенты Британии», используя свое финансовое влияние для сохранения зависимости США от бывшей метрополии.
А во-вторых – сам по себе Morgan Stanley, будучи «детищем» Великой депрессии и закона Гласса-Стиголла, разделившего коммерческий и инвестиционный банкинг, по сути заточен на воспроизводство рантье, а не предпринимателей-производителей.

Интересный вклад в реприватизацию Домодедово внесла Генпрокуратура.

Некогда поспособствовав появлению у государства этого актива в качестве «чего-то ненужного», -- которое, как выяснилось, не так уж и легко продать с выгодой для бюджета, -- главное правоохранительное ведомство теперь подталкивает потенциальных покупателей к расставанию с деньгами под угрозой расставания уже с их собственностью. Ну или с собственностью их давних партнеров.

Ведь Лев Кветной, у которого Генпрокуратура собирается изъять «Новоросцемент», долгое время владел Внуково вместе Виталием Ванцевым.
И возможно, теперь от щедрости последнего и его готовности не слишком сильно «дисконтировать» государство в ходе повторного аукциона по Домодедово напрямую зависит, насколько настойчиво Генпрокуратура будет добиваться «дисконтирования» уже самого Кветного.

Джеффри Эпштейн получил «билет наверх», переквалифицировавшись из преподавателя математики в инвестбанкиры, во второй половине 70ых годов XX века – как раз, когда американская (да и вся западная) элита столкнулась с, пожалуй, первым за послевоенное время масштабным вызовом.

Стагфляция, спровоцированная арабским нефтяным эмбарго, заставляла обладателей крупных состояний либо минимизировать издержки, например, за счет автоматизации имеющихся производств. Либо — продавать их. Либо — искать дополнительные источники рентного дохода,
Эпштейн был одним из тех, кто протянул растерявшимся элитариям эту, последнюю, «палочку-выручалочку», единственную, как представлялось, позволявшую сохранить статус-кво без особых усилий с их стороны.

Тем показательнее, что эпштейновское появление в Bear Sterns практически совпало с уходом из этого инвестбанка Генри Крависа, Джорджа Робертса и Джерома Кольберга, занимавшихся (и небезуспешно) кредитованными выкупами (LBO), – превращением публичных компаний в частные, нередко сопровождавшимся сменой основных собственников.
Таким образом, Уолл-Стрит поделилась (возможно, не в первый и точно не в последний раз) на «революционеров» и «консерваторов». И Эпштейн, несмотря на свои, мягко говоря, «экстравагантные» подходы в работе с клиентами, скорее всё же шел по колее, нежели пытался прокладывать новый путь.

Поэтому критическое внимание со стороны властей (включая «четвертую») и общества долгое время было сосредоточено на тех, кого называли «хищниками», -- «поглотителях корпораций» и снабжавших их ресурсами во главе с Майклом Милкеным, придумавшим junk bonds. А «остров Эпштейна», наоборот, вполне органично вписался в наступивший вскоре фукуямовский «конец истории».
Тем более, что глобализационная рента обеспечивала комфортное и праздное существование «пассажиров» не только первого, но и среднего класса, которым через разросшуюся индустрию фондов взаимных инвестиций, была предоставлена доля в «менеджерском капитализме».

Теперь, похоже, к концу подходит не история, а эпоха праздных собственников.

Герман Греф готовит почву для посылки «докторов» к своему теперь уже бывшему другу Сулейману Керимову.

На фоне противостояния между банками и маркетплейсами (читай – между «Сбером» и WB) рекомендация правительству воспользоваться взлетом цен на драгметаллы и решить проблемы бюджета за счет изъятия сверхдоходов у золотодобытчиков, прежде всего, у керимовского «Полюса», -- выглядит не просто как фантазия отдельно взятых аналитиков Sber CIB.

Когда некоторые комментаторы вспоминают левинсоновское «Плутовство» и увязывают атаку на Иран с «файлами Эпштейна», -- в меньшей степени «дисконтирование» очередного проявления трамповской «геополитической трансгрессии».
И в большей -- результат «слишком человеческого» стремления медийного (или в целом -- экспертного) класса признать очередной крайне болезненный (если не смертельный) удар по своим позициям.

Дело не в том, что «Эпштейниана» никоим образом не отразилась на репутации Трампа. Всё ровно наоборот. Но существенное отличие этого сексуально-политического скандала от предыдущих (включая и ставшего «прототипом» для «Плутовства») в том, что он затрагивает не отдельных «тяжеловесов» или даже элитные группы, но практически всю (!) элиту.
Потянув за нити, тянущиеся от «файлов Эпштейна», можно не просто сменить «замаранного» президента-республиканца на демократа или премьера-лейбориста – на тори и т.п. Здесь в группе повышенного морально-этического, а то и криминального риска оказывается вся «надстройка».
И едва ли не главная проблема – в наличии альтернативы.

В эпоху, когда ИИ-модели используются в планировании масштабных военных операций по смене режимов (сначала венесуэльского, а теперь и иранского), никто не мешает задаться вопросом о целесообразности алгоритмизации (или, если угодно, -- трансгуманизации) процессов, ранее являвшихся исключительной прерогативой человека.
Понятно, что лозунг «Вся власть нейросети!» станет мейнстримом не завтра.
А вот по поводу «послезавтра» возникают сомнения.
И они тем больше – чем чаще авторитетные/популярные комментаторы и СМИ будут пытаться объяснять сегодняшние «странности» (или вообще объявлять их «нестранностями»), используя нарративы и политтехнологические схемы «золотого века» медиакратии и экспертократии.

По той же причине, уместная пару десятилетий назад демонизация «неоконов» сегодня представляется, как минимум, неактуальной.
Всё-таки, неоконсервативный подход предполагал сохранение «глобализационного» статус-кво. –Для США в начале XXI века было критично важно сохранение титула главного мирового потребителя, а чтобы сохранить лояльность производителей (главным образом, Китая, но не его одного), Вашингтон стремился добиться прямого или опосредованного контроля над крупнейшими нефтяными месторождениями.
Теперь с глобализацией покончено, забудьте. И для команды, «неореакционеров» и технопредпринимателей, работающих на проект «Джей Ди Вэнс – президент-2029», глобальное энергетическое доминирование –скорее средство, тогда как цель – «американизация ИИ».
Отсюда и избирательное отношение к автократиям. Их существование допускается и даже приветствуется. Но лишь тех, которые представляют ценность – ресурсную, логистическую, интеллектуальную – для «нейросетевой» экспансии США.

https://expert.ru/mnenie/vzveshennoe-i-nepredvzyatoe-reshenie/

Полураспад режима интеллектуалов (1/3)

Пожалуй, главная проблема иранского исламско-республиканского проекта – стремление институционально закрепить «руководящую и направляющую» роль интеллектуальной (религиозной) элиты, удерживая при этом изначальный эгалитарный революционный импульс.

Принцип вилайат-и факих, который Хомейни сделал основополагающим для построенного им исламского государства, предполагает, что в период «сокрытия» двенадцатого шиитского имама Махди вся полнота власти должна быть сосредоточена в руках праведного законоведа-теолога (факиха).
Отсюда следует, что Верховный лидер (рахбар) остается таковым лишь до тех пор, пока его знания и справедливость (а это еще один ключевой элемент исламского правления по Хомейни) не подвергаются сомнению. Причем, не только «коллегами по цеху», но и всей нацией.

Понятно, что в истории Ирана как исламской республики таких прецедентов не возникало. Но, с учетом соответствующей опции, какова цена сохранения рахбарского статус-кво?
Причем, если Хомейни как «отец-основатель» обладал в этом плане почти 100-процентным «иммунитетом», то его преемнику удерживать «рахбарство» было намного сложнее. Тем более, что в его случае речь шла о более длительном сроке правления – почти 37 лет, с июня 1989-го и изначально далеко не абсолютной поддержке со стороны иранского духовенства. – За кандидатуру Хаменеи проголосовали 60 из 74 присутствовавших на выборах рахбара Совета экспертов. При этом ряд аятолл предлагали вообще упразднить пост Верховного лидера, заменив его на Высший Совет из трех священнослужителей.

Столь непростые стартовые условия вынуждали Хаменеи, – во избежание возникновения сомнений в его «факихской компетенции», -- предъявить нации результаты, как минимум, сопоставимые с революционными достижениями предшественника.
При этом нельзя сказать, что у второго иранского рахбара был обширный перечень возможных путей к успеху. По сути обеспечить процветание всё еще достаточно молодой республики он мог двумя способами: либо за счет экспорта исламской революции, либо за счет ускоренной модернизации, только исламской, не по западному образцу, как это пытался сделать свергнутый шах.

Воспользоваться распадом СССР, вторжением западной коалиции в Ирак и «арабской весной» для консолидации мусульманского мира под своими, шиитскими, «знаменами» Ирану не удалось. Во многом – из-за сопротивления со стороны суннитских монархий Залива.
Демонтаж «сионистского режима», который, как не без оснований полагал Хаменеи, мог бы поспособствовать объединению шиитов и суннитов – тоже оказался нереализуемой задачей.
А перманентное санкционное давление со стороны Запада осложняло аккумулирование и привлечение ресурсов для преобразований в экономике.

Полураспад режима интеллектуалов (2/3)

Пока ситуация не стала для него патовой, Хаменеи решил сыграть ва-банк – поставить на инструмент, использование которого при удачном стечении обстоятельств позволяло решить сразу две задачи. Хотя при неудачном рисковало обернуться тотальным проигрышем.

Иранская атомная программа (а речь именно о ней) – тоже «наследие шахского режима». При Хомейни разработки были фактически поставили на паузу – вождь исламской революции считал их не совсем подобающим делом для правоверных.
Хаменеи тоже издавал фетву о запрете производства ядерного оружия. Но при нем иранские исследования, связанные с атомной сферой, заметно активизировались и даже вышли на качественно иной уровень. Второй рахбар поставил цель наладить собственное производство обогащенного урана.

«Мы отличаемся от тех стран, которые получали технологии из бывшего Советского Союза, поскольку они были в коммунистическом лагере. Даже Китай получал от бывшего Советского Союза значительную техническую помощь в первые 10 лет после своей революции, пока эти страны не поссорились. Но нам ни одна страна не оказывала никакой технической помощи. Все, что у нас есть, мы разрабатываем сами. Мы хотим сами производить топливо для нашей атомной электростанции», -- заявлял Хаменеи в феврале 2005-го.
Он не мог не понимать, что обогащение ядерного топлива до уровня, совсем близкого к оружейному, -- триггер не только для «вечных врагов», вроде США и Израиля, но и для колеблющихся монархий Залива.
Но, оставляя (несмотря на фетву) крайне непрозрачной для внешних наблюдателей грань, при переходе которой мирная атомная программа превращается в «немирную», Хаменеи создавал пространство для «силового торга» и укрепления геополитических позиций Ирана.

До тех пор, пока противники не решались (или не получали на то одобрения, как в случае с Израилем) пойти на радикальные шаги, такой «ядерный блеф» оказывался весьма продуктивным.
Причем, вне зависимости от того, пытался ли Запад, как при Обаме, заключить с Ираном сделку по принципу «рестрикции в обмен на ядерные амбиции» или усиливать санкционное давление, как при первом сроке Трампа.
Сценарий «злого полицейского» сулил рахбару даже больше плюсов. Ведь в то время, пока исполнительной власти во главе с президентом приходилось идти на непопулярные меры, гальванизируя истощенную санкциями экономику, Хаменеи получал дополнительные политические очки за (подтвержденную врагом) последовательность и принципиальность. При этом, поскольку неуклонно лоббируемая и всячески оберегаемая Верховным лидером атомная программа обещала в будущем кратную компенсацию за все текущие издержки, ее судьба и судьба правящего аятолллы становилась всё более взаимозависимыми.

Полураспад режима интеллектуалов (3/3)

Представляется, что именно это обстоятельство сыграло определяющую роль при принятии Трампом решения о физическом устранении Хаменеи.
Конечно, подобные действия всегда порождают не менее жесткое противодействие, нежели желание идти на компромисс.
Но здесь еще многое зависит от дальнейшего развития ситуации и наличия (или отсутствия) ресурсов у противоборствующих сторон.

В этом смысле показательна пауза, «по соображениям безопасности» взятая иранцами в вопросе избрания нового Верховного лидера. Допустим, реальная причина – действительно, в нежелании выбирать очередного смертника, а не в жестком конфликте между различными группировками в иранском руководстве, мешающего им прийти к консенсусу по кандидатуре преемника Хаменеи. Но сама по себе эта «заминка» говорит о начале трансформации «режима аятолл».
Во-первых, потому что в отсутствие рахбара всей полнотой власти будет по-прежнему обладать, сформированный сразу после гибели Хаменеи Временный руководящий совет. А он состоит отнюдь не из единомышленников.
Во-вторых, теперь, для удовлетворения всех ключевых элитных групп и снижения рисков нового обезглавливания, вполне возможен возврат к идее Высшего Совета священнослужителей, обсуждавшийся после смерти Хомейни.
Наконец, даже при сохранении «рахбарской модели», получается, что новый Верховный лидер будет «не про войну». А значит, для подтверждения «квалификации факиха» ему надо будет предложить нации вектор развития, который не просто позволит преодолеть последствия нынешнего кризиса, но избежать его повторения в будущем.

Упоминание Ираном дедолларизации как одного из условий разблокирования Ормузского пролива в равной степени и указывает на одну из главных «теневых» причин Epic Fury, и показывает, что тактика Трампа все-таки приносит свои плоды.

Очевидно, призыв Тегерана к «развитию торговли не в долларах» отражает интенции не только самой Исламской республики, но и Китая, её главного, на сегодняшний день, геополитического патрона.
Если отказываться от долларов при продаже нефти и СПГ, отправляемых по Ормузскому проливу, -- значит, надо переходить на юани. Здесь, что называется, третьего не дано.

Но эффективность и устойчивость любой финансовой системы (как собственно, и коммуникационной, поскольку деньги – тоже средство коммуникации) обратно пропорциональна степени ее принудительности.
Пока Китай предлагал контрагентам торгово-финансовые решения, позволяющие минимизировать санкционные риски, возникающие из-за соответствующих рестрикций со стороны США, популярность привязанных к юаню инструментов и платформ росла.

Теперь же принуждение (пусть и не напрямую, а через «клиента») к переходу на юань может вызвать прямо противоположный результат.
Возможно, NYT, действительно, некорректно изложила информацию о том, что саудовский кронпринц Мухаммед бен Салман призывал Трампа продолжать наносить удары по Ирану.
Но сегодня Саудовская Аравия и другие монархии Залива, скорее будут заинтересованы в купировании иранской угрозы, нежели в возвращении к довоенному статус-кво. А поскольку решить эту проблему могут только США, то арабские петрократии превращаются в едва ли не самых бескомпромиссных сторонников сохранения за долларом мировой финансовой монополии.

Еще и по этой причине, кстати, представляются, мягко говоря, нерелевантными обвинения Трампа в продвижении неоконсервативной повестки. Ведь «неоконы» всегда крайне негативно относились к сотрудничеству США с Саудовской Аравией, ставя идеологию/доктрину выше экономики, которая для нынешнего хозяина Белого дома всё таки остается на первом месте.

Роль силовиков – пожалуй, ключевой концептуально-институциональный маркер, отличающий иранскую и китайскую автократии.

В Китае армия не просто контролируется партийным руководством и жестко «зачищается». Сам «оператор» этих армейских «чисток» -- Министерство государственной безопасности в настоящее время де-факто полностью встроено в вертикаль КПК.
В этом смысле в равной степени неправомерно говорить, как о «войне силовиков», тем самым наделяя МГБ субъектностью, так и сравнивать недавние аресты высших чинов НОАК с «делом Тухачевского». По крайней мере, по своему «комсомольско-партийному» бэкграунду нынешний шеф МГБ Чэнь Исинь больше напоминает хрущевского «чекиста» Александра Шелепина, нежели ключевого «соавтора» сталинских репрессий Николая Ежова.

В отношении «верхушки» КСИР никто и никогда не пытался инициировать ничего, хоть как-то напоминающего операцию «Чистые руки».
Совмещение функционалов личной гвардии рахбара, религиозной полиции, элитного армейского формирования, включающего полный перечень родов войск и управляющий всеми зарубежными «прокси», а также главного бенефициара подсанкционной экономики не просто гарантировало неприкосновенность.
Де-факто КСИР превратился в иранский deep state, сколь бы консервативно-демократической ни была «надстройка», чьим «базисом» он являлся.

В пределе к этим двум моделям сводится любая автократия.

Либо всей полнотой власти обладает некий идеологический/интеллектуальный центр, поскольку (или до тех пор, пока) генерируемые им идеи и смыслы принимаются элитами и обществом.
Частный случай -- династическое правление. Ведь легитимность правящей династии –тоже в значительной степени построена на идеологической (религиозной или исторической) обусловленности.

Либо --- реальный контроль перехватывает силовая корпорация.
При этом речь именно о получении фактических рычагов управления без какой-либо институционализации результатов такого перехвата, т.е. без оттеснения идеологов-«браминов» де-юре.
Поскольку в противном случае «кшатриям» придется самим отвечать за идеологическую рамку режима. А вне зависимости от того, нужно ли ее сохранить в первозданном виде или, наоборот, модернизировать, -- эта задача, очевидно, не для силовиков, «заточенных» на совершенно другое.

Собственно, поэтому Харрингтон в переводе Маршака писал: «Мятеж не может кончиться удачей».
А руководители КСИР оказались намного успешнее, скажем, Лаврентия Берия, членов ГКЧП и даже Юрия Андропова.
Ведь силовая модернизация, которую пытался инициировать пятый советский лидер и которую формально, конечно, нельзя назвать мятежом, провалилась не только и не столько из-за скорой андроповской кончины, сколько потому, что шеф КГБ, став генсеком, не сумел представить проект развития, выходящий далеко за рамки негативной повестки, вроде борьбы с коррупционерами и тунеядцами.

Спикер иранского Меджлиса Мухаммад Галибаф – вполне релевантный претендент на роль «иранского Берия». Причем, намного более удачливого, чем, собственно, советский «оригинал».

Дело здесь не только в том, что Галибаф называется американскими и израильскими СМИ в качестве возможного визави при возобновлении переговоров.
Точнее – сам факт такого «продвижения» логично расценивать как признание достаточно высоких шансов Галибафа стать ключевым актором силовой модернизации Ирана.

Едва ли определяющими стали такие качества главного парламентария ИРИ, как прагматизм и амбициозность.
Али Лариджани тоже сложно назвать фанатиком и доктринером, он тоже, как и Галибаф, неоднократно пытался побороться за президентский пост. Однако это не избавило его от попадания в «расстрельный список».
С другой стороны, Галибаф, бригадный генерал КСИР, за плечами которого (в числе прочего) командование «корпусными» ВВС и руководство иранской полицией, вряд ли больший либерал и гуманист, нежели Лариджани.

Правда, Галибаф (в отличие от Лариджани) не входил в число тех, кому Али Хаменеи завещал руководство страной в случае своей непредвиденной кончины.
Зато упоминание в ряде антикоррупционных расследований, ставших достоянием общественности, -- наглядное свидетельство, что под Галибафа «копали». Причём, не только и не столько враги Ирана, сколько «свои».
Впрочем, и он сам не оставался в долгу, ратуя за проведение в стране полноценной приватизации, предполагающей передачу реальным частным собственникам ключевых активов, находящихся в распоряжении бониадов, специальных фондов, изначально созданных Хомейни для управления имуществом шаха, но впоследствии значительно расширивших свои владения и оказавшихся в фактически бесконтрольном распоряжении КСИР.

Пожалуй, именно стремление Галибафа инициировать масштабный передел собственности с неизбежной при таком развитии событий трансформации политэкономической системы Ирана и делает спикера Меджлиса наиболее комфортным для Трампа контрагентом в нынешней элите ИРИ.
При том, что сам Галибаф и его союзники в КСИР точно не останутся в накладе –Они, как минимум, получат возможность зафиксировать прибыль и легализовать, в том числе (при отмене санкций) и на международном уровне, имеющиеся капиталы.

Ирано-иракская война если не породила КСИР, то предопределила превращение «стражей» в полноценное служилое сословие.

Прямое наделение собственностью за воинскую службу, – как это было, скажем, в истории средневековых монархий (включая Московское царство), -- не соответствовало эгалитарной идеологии исламской республики.
Зато религиозно-революционному концепту вполне отвечало создание благотворительных фондов (боньядов). С передачей в их распоряжение экспроприированного или брошенного имущества свергнутой шахской элиты.

Тем показательнее, что именно один из создателей КСИР Мохсен Рафигдуст после войны с Ираком возглавил «Фонд обездоленных» («Бонияд-е Мостазафан») – институциональное и имущественное наследие фонда Пехлеви, в который еще до революции поступали доходы от управления активами иранского монарха.
К 1989 году под контролем «Фонда обездоленных» оказалось около 140 заводов, 470 агрофирм, 100 строительных компаний, 64 шахты и еще 250 предприятий суммарной стоимостью $20 млрд.

Очевидно, наделение «стражей» столь мощным финансовым ресурсом должно было еще и снизить травматичность первого в истории ИРИ «транзита», купировав конфликты среди наиболее влиятельных сподвижников Хомейни (в числе которых был и его бывший телохранитель Рафигуст), скончавшегося в том же 1989-м.
При этом попытка нового рахбара Хаменеи создать «собственную кассу» из «Штаба реализации директивы Имама» (Setad -- по первому слову в оригинальном, персидском варианте названия), --созданного Хоменеи незадолго до смерти и изначально призванного быстро распродать «шахский конфискат», передав выручку боньядам, -- что называется, удалась лишь наполовину.
Вопреки замыслу вождя исламской революции, Setad не был расформирован через два года после появления и существует до сих пор. А стоимость его активов агентство Reuters в В 2013-м оценивало в $95 млрд.
Но, как минимум, с 2007-го Setad управляется выходцами КСИР.
Более того, нынешний глава Setad Парвиз Фаттах до 2023-го занимал аналогичный пост в «Фонде обездоленных».
В свою очередь, его тамошний преемник Хоссейн Деган после гибели Али Лариджани чуть было не стал секретарем Высшего совета национальной безопасности. И тот факт, что это назначение в итоге не состоялось, возможно, обусловлен нежеланием «стражей» подставлять под прямой удар своих главных «кассиров».

Получение репараций и/или разблокировка активов рискует стать для иранского режима едва ли не более серьезным ударом, чем само нападение американо-израильской коалиции.

Понятно, что Тегеран представит соответствующие финансовые бенефиты как еще одно доказательство своей победы.
А это неизбежно спровоцирует острые споры о ее «отцовстве» в иранской элите.

Атаки США и Израиля, безусловно, привели к определенной консолидации как власти и общества, так и между конкурирующими ранее политэкономическими акторами. хотя коллизия с выборами нового рахбара или секретаря Высшего совета национальной безопасности позволяет всё-таки допустить сохранение определенного «люфта» и во время «горячей фазы».
Но ни до 28 февраля 2026 года, ни, тем более, после заключения долгожданной сделки с Трампом ИРИ не была и не будет монолитом.

Яркое тому подтверждение – как раз волна протестов, захлестнувшая Иран в середине зимы.
И особенно, -- та роль, которую в этих волнениях сыграли базари, синфы – сообщества рыночных торговцев и ремесленников.

Классификация этой группы как МСП или даже уподобление российским «гаражникам» нерелевантны, прежде всего, из-за несопоставимости степени влияния и субъектности, которые, в свою очередь, обусловлены исторически тесными связями базари с духовенством.
Отсюда – и активное их участие в революции 1979 г., и расчет на укрепление своих позиций после провозглашения исламской республики.

Но парадокс в том, что именно установление теократии с базовым принципом вилайят-е факих запустило процесс маргинализации базари.
Вместе с властью духовенство получило и собственность – активы, оставленные свергнутым шахом и поддерживавшими его элитами.
Благо начавшаяся практически сразу война с Ираком стремительно актуализировала для иранских исламских революционеров известный ленинский тезис про то, что определяет «стоимость революции». А «боньядизация конфиската», предполагающая де-факто перераспределение значительной части национального капитала в пользу новоиспеченных теократов, помимо всего прочего, наделяла их инструментом, позволяющим оперативно сформировать абсолютно лояльное служилое сословие.

Грубо говоря, теперь аятоллы больше нуждались в силовой поддержке, нежели в финансовой. Поэтому, КСИР для режима обладал несравненно большей ценностью, нежели базари.
В этом смысле дальнейшие вызовы, с которыми сталкивалась шиитская теократия, -- прежде всего, санкционный, -- не изменяли диспозицию. А скорее наоборот – способствовали дальнейшему повышению капитализации «стражей» (в том числе, благодаря созданию ими инфраструктуры обхода санкций) и дисконтированию «торговцев».

Но одно дело -- сокращение прибылей, и совсем другое – увеличение издержек. Последнее как раз и произошло в конце 2026г., когда команда Пезешкияна, стремясь предотвратить бюджетный коллапс, но при этом не затронуть интересы КСИР, затеяла реформы, предполагающие перекладывание основной фискальной и валютной нагрузки на базари.
К чему это привело – хорошо известно.
Поэтому если США по итогам переговоров снимут санкции и удовлетворят репарационные требования Тегерана, а КСИР – ссылаясь на «вклад в победу» -- попытается замкнуть на себя основную часть финансовых потоков, которые начнут поступать в страну в этом случае – новый «бунт торговцев» почти предопределен.

Тем более, что тот же Галибаф --и как бывший мэр Тегерана (где, помимо всего прочего, расположен крупнейший в стране базар) и как один из главных публичных критиков «боньядской приватизации», -- весьма близок к базари. Не случайно, представляющая «торговцев» Исламская коалиционная партия поддерживала выдвижение кандидатуры Галибафа на предыдущих президентских выборах.
И не по той же причине именно спикера иранского Меджлиса команда «торговца» Трампа выделила в качестве главного иранского визави для переговоров о мире?

Виктор Пелевин – слишком энигматический автор, чтобы в совпадениях, прямо или косвенно с ним связанных, не усматривать закономерности.

Буквально за пару дней до выхода нового пелевинского романа издавшее его «Эксмо» оказалось под атакой силовиков.
Первое, что приходит на ум – Жилю де Ре, одному из центральных персонажей «Возвращения Синей Бороды», приписывались действия, многие из которых сегодня вполне могли бы попасть под антиэкстремистские статьи УК, а они, в свою очередь, стали поводом для появления «дела книгоиздателей».
Но в этом сюжете есть не менее любопытные планы.

Жиля де Ре казнили в 1440-м – примерно в то же время Иоган Гутенберг изобрел печатный станок.
Опять же – привет книжному бизнесу. Но не только.
Гутенберг создал технологическую основу для более широкого распространения бумажных денег.
А эта финтех-инновация, в свою очередь, ускорила обогащение «третьего сословия».
В ущерб военной аристократии, которая, благодаря своему «силовому ресурсу», до тех пор имела больше возможностей по накоплению золота.
Собственно, алхимия, которой занимался, в том числе и Жиль де Ре – во многом как раз и была попыткой противостоять такому межсословному перетоку капиталов.

Если допустить, что соответствующий конфликт сословий – не является исключительно «атрибутом» Средних веков, многие странности перестают быть таковыми.
А главным месседжем, почти по известной формуле, становится не столько содержание книги, сколько выход вне стандартного пелевинского графика.
И заголовок.

«Воины», «торговцы» и ядерная бомба (1/3)

Если выяснять, когда иранская ядерная угроза была впервые вербализирована, -- нельзя не обратить внимание на сделанное в июне 2010-го заявление аятоллы Мохаммада Таки Мисбаха Язди о том, что его страна имеет право на «специальное оружие», сделанное в июне 2010-го.

Этот ультраконсервативный религиозный деятель был известен не только близостью к рахбару Али Хаменеи, КСИР и покровительством шестому президенту ИРИ Махмуду Ахмадинежаду.
Еще в 1984-м под руководством Мисбаха Язди была издана книга «Введение в исламскую экономику», в которой, в частности, резко критиковались эгалитарные подходы идейных лидеров так называемого «красного шиизма» во главе с Али Шариати, призывавших к ограничению допустимых форм собственности. По мнению Мисбаха Язди и его единомышленников, главное — это экономическое развитие, а не соблюдение формальной справедливости.

Подобное сочетание политического ультраконсерватизма и экономического либерализма весьма влиятельным аятоллой может вызвать удивление (переходящее в когнитивный диссонанс) лишь у впечатлительных левых интеллектуалов (прежде всего – европейских), почему-то привыкших видеть в исламско-республиканском Иране наиболее релевантное воплощение своих идеологических чаяний.

Более того, с подачи Ахмадинежада, протеже Мисбаха Язди, в стране была сформирована политэкономическая система, которую зарубежные иранисты нередко называют «военным неолиберализмом». –В результате масштабной приватизации/перепродажи «шахского конфиската» крупные активы перешли к новым собственникам, де-юре не связанным с государством (точнее — с политико-административным аппаратом).
Хотя де-факто боньяды, управляемые выходцами из КСИР, —а речь идет именно о них —становились едва ли не главной опорой режима.
Но не единственной.

«Воины», «торговцы» и ядерная бомба (2/3)

Если в распоряжении нового «военного олигархата» оказались многие ключевые и/или самые рентабельные компании и предприятия, то старый «торговый олигархат», -- базари, -- сохранил контроль почти над половиной национальной экономики.

Примерно такую долю в иранском ВВП занимает сфера услуг, заметно опережающая даже нефтегазовый сектор. Зато по участию в пополнении доходной части бюджета соотношение, в лучшем случае, обратное. – Финансы базари традиционно находятся в «серой», с точки зрения налогообложения, зоне.

Тотальное их «обеление», наверняка, решило бы многие фискальные проблемы Ирана.
Но, непременно, создало бы другие, не менее серьезные.

Во-первых, в силу роли базари в исламской революции 1979 г. и традиционных тесных связей с духовенством.

Во-вторых, именно умение базари (тоже, кстати, исторически обусловленное) налаживать неформальные каналы поставок и финансовых коммуникаций в обход любых административных барьеров во многом обеспечило иранской экономике ту гибкость, которая позволила минимизировать влияние многолетних санкций.

«Воины», «торговцы» и ядерная бомба (3/3)

С учётом «бюджетно-экономического» парадокса базари дальнейшее обогащение «военного олигархата» было бы возможно лишь при наличии постоянного «военного драйвера».

Т.е. – ядерной программы, которая, с одной стороны, из-за сохраняющихся в этом случае западных рестрикций, гарантировала бы корпорации КСИР от прихода американских и европейских конкурентов. И в этом, кстати, интересы «стражей» и базари совпадали.

А с другой стороны – создавала предпосылки для маргинализации базари за счет неизбежной (при развитии атомных производств и соответствующих технологических цепочек) индустриализации.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Ахмадинежад и его духовный наставник Мисбах Язди в равной степени способствовали и «военной либерализации» иранской экономики, и милитаризации ядерной программы.

Как и в том, что сегодня пассаж Трампа о расколе в руководстве исламской республики опровергают исключительно «гражданский» либерал президент Масуд Пезешкиан, а также связанные с базари спикер парламента Мохаммад Галибаф и глава МИДа Аббас Арагчи.