30 лет назад, с помощью залоговых аукционов оттеснив фондовых кондотьеров и «красных директоров» от передела собственности, банки превратились в несущие конструкции постсоветского олигархического капитализма.
Госкапитализм, строительство которого началось десятилетием позже, в этом плане мало чем отличался. Разве что сменились названия и форма собственности системообразующих (или точнее – системоподдерживающих) банков.

Созданная Кудриным и тюнингованная Набиуллиной финансовая архитектура не предполагала иного.
Если государство – главный собственник и распорядитель ресурсов, никто, кроме банков, не может обеспечивать этот функционал. Ни в «тучные», ни, тем более, в «тощие» годы.

Но чем больше государство зависит от банков (их дивидендов, маржи и просто денег, вкладываемых в финансирование госдолга) -- тем больше генерируемые ими транзакционные издержки.
И тем сильнее запрос на их минимизацию со стороны экономических агентов, находящихся на «госкапиталистической периферии» и потому не имеющих ни права, ни оснований рассчитывать на какие-либо банковские преференции.

В этом, -- наряду с развитием цифровых технологий, -- едва ли не главная причина популярности «платформенной экономики», в принципе, и в России, в частности.
Сочетание массовой цифровизации (с одной стороны) и «дурной бесконечности» в виде сначала пандемийных локдаунов, а затем санкционного ограничения потребительского импорта, неизменно сдабриваемых растущей инфляцией (с другой), сделало маркетплейсы фактически безальтернативным инструментом поддержания качества жизни миллионов сограждан на уровне, близком к докризисному.

В результате, конечно, «последние» не стали «первыми». Но определенная децентрализация финансовых потоков всё же произошла. Из-за экспансии маркетплейсов банки утратили безраздельный контроль над таким важным ресурсом, как средства населения.
И эта потеря тем чувствительнее – тем стремительнее падают доходы бюджета, главного клиента российской банковской системы.

Можно спорить о том, насколько платформенная экономика способна похоронить капитализм в принципе (как на это намекает, например, Джек Ма). Но для госкапитализма (и особенно, его российской версии) она, очевидно, становится вызовом. В том числе, и политическим.
Даром что среди невольных (?) «техноэкономических могильщиков госкапитализма» -- вполне системные игроки. Включая, например, патронирующего RWB Сулеймана Керимова, который в свое время попал в «клуб миллиардеров» как раз благодаря госбанковским кредитам, но при этом всегда обладал довольно острым чутьем «монетизатора транзита».

Если настоящий финтех – инструмент перераспределения и прироста капиталов, вряд ли можно считать случайным совпадением, что на исходе «ковидного» 2020-го Джек Ма безуспешно попытался вывести Ant Group на биржу, а теперь, – в рубежном (?) для СВО 2025-м, -- разгорелся острый конфликт между крупнейшими российскими банками и маркетплейсами.

Ма увидел «окно возможностей» в пандемийном ослаблении китайских национальных чемпионов, прежде всего – финансовых, решив отобрать у них кредитование местных МСП. И тем самым – перехватить контроль над значительной частью экономики КНР.
Не исключено, что Си и его окружение поначалу были не против такого политэкономического хеджирования. Но провальная для Трампа президентская кампания-2020 давала Пекину шанс на снижение давления со стороны Вашингтона. И на фоне таких, сравнительно благоприятных внешнеполитических и геоэкономических, перспектив, актуальность финансовой модернизации под знаменем Ant Group, -- неочевидной с точки зрения внутриполитических рисков, – отпала.

В России банки (а не маркетплейсы) первыми пошли на обострение. И если Джек Ма хотел «оседлать» тренд, уже наметившийся в результате масштабных локдаунов и сформировавший растущий спрос китайских предпринимателей на более доступные и гибкие кредитные продукты, то «коллективный Греф» стремится предотвратить еще только предстоящий отток МСП-клиентуры.
Налоговые новеллы правительства ознаменовали сворачивание «НЭПа 2.0» (сравнительно благоприятного для отечественного предпринимательства режима, установившегося на фоне масштабных антироссийских санкций). Это в равной степени и повышает потребность МСП в менее дорогом (по сравнению с классическим банковским) финансировании, и сулит дополнительные весьма значительные политэкономические бонусы элитариям, способным взять под свою опеку новое «податное сословие».

Наивно полагать, что на такое развитие событий не рассчитывают нынешние основные российские владельцы «платформенной экономики». Особенно с учетом того влияния, которое финансово-технологический транзит и обусловленное им перераспределение капиталов может оказать на финальную конфигурацию транзита политического.
Последнее обстоятельство, в свою очередь, делает противостояние банков и маркетплейсов еще более острым, а его исход – еще менее предсказуемым.

https://xn--r1a.website/expert_mag/6010

Euroclear появился в декабре 1968-го из-за стремления американцев перехватить у британцев контроль над перспективным рынком еврооблигаций.

Его учредитель -- Morgan Guaranty Trust Co, входившая в финансовую империю Морганов.
Тогда как создателем евробондов был британский банкир Зигмунд Варбург.
А среди первых крупных покупателей новых бумаг заметное место занимали совзагранбанки. -- С помощью европейской финансовой новации Москва пыталась защитить свои долларовые авуары от конфискации в США.

Но, пожалуй, главная причина еврооблигационного бума 60-ых – растущий дефицит американского платежного баланса, из-за чего значительный объем долларов оказался за пределами страны. Гонка вооружений с тем же СССР, затронувшая уже и космос, вынуждала американцев наращивать импорт, прежде всего, из Европы.
Позднее, в 1971-м, именно это привело к никсоновскому отказу от золотодевизного стандарта.

Причем, во многом именно моргановские инвестиции в Euroclear гарантировали США от разрыва финансовых связей с европейцами. Даже несмотря на крайне неблагоприятный для репутации и инвестпривлекательности доллара демарш с окончательной отвязкой его от золота.
Не представляется случайным и совпадение появления Euroclear с первым контрактом на поставку советского газа в страну, не входящую в соцлагерь, -- в Австрию.
Превращение СССР в ресурсную базу для Западной Европы лоббировала та же, «моргано-рокфеллеровская», часть американской элиты, которая инвестировала в Euroclear.

Побочным (а возможно, и главным для некоторых советских руководителей) эффектом этого масштабного геоэкономического проекта стало превращение Украины (тогда еще – УССР) в ключевого газового транзитера. Что во многом обусловило (если не предопределило) нынешний кризис, который теперь ударил и по Euroclear.

Константин Чуйченко, давая весьма нелестную оценку декабристам, выступил не столько как глава Минюста (т.е. как «законник» par excellence), сколько как бывший начальник юридического департамента «Газпрома» (т.е. как один из ключевых «адвокатов ресурсократии»).

Начнем с того, что событиям 14 декабря 1825 г. предшествовал спонтанный «транзит» с неочевидной для многих легитимностью. Ведь после Александра I, согласно официальной версии, скончавшегося в Таганроге, страной должен был править его средний брат Константин, а не младший Николай.
Именно Константину присягнули войска, когда стало известно о смерти императора.
И на Сенатской должна была происходить «переприсяга», уже в пользу Николая – акт сам по себе скорее чрезвычайный, нежели легитимный.
Можно, конечно, сказать, что те, кого впоследствии назовут «декабристами», воспользовались возникшей правовой коллизией. Но характеризовать их действия как «мятеж под флагом прогрессивных идей» не более обоснованно, чем, например, рассматривать убийство Павла I как восстановление «преемственности власти».

Очевидно, что в обоих случаях (как и во многих других «точках бифуркации» в отечественной истории) незыблемость процедур и подлинное верховенство закона уступали место целесообразности.
Причем в «декабристском кейсе» ею руководствовались обе стороны. Причем, взошедший на престол и подавивший восстание на Сенатской Николай I –едва ли не в большей степени. Равно как и внешние игроки, которые были заинтересованы в сохранении российского политэкономического статус-кво, включая, прежде всего, крепостное право.

Ведь в 1822 году Российская империя, которая финансово так и не восстановилась после масштабных расходов, обусловленных войной с Наполеоном, разместила крупный внешний займ в Лондоне. Параллельно, опять же, главным образом, для пополнения казны, был введен протекционистский таможенный тариф.
С учетом по преимуществу «аграрно-помещичьего» экономического уклада основная фискальная нагрузка ложилась на дворянство. И тем критичнее для него было наличие сравнительно недорогой рабочей силы в виде крепостных.
Соответственно, для зарубежных кредиторов России отказ от крестьянской реформы тоже приобретал решающее значение.

В этом смысле тезис Чуйченко о том, что, не случись восстания, необходимые стране преобразования «были бы реализованы быстрее, эволюционным путем» -- тоже представляется не совсем очевидным.
Как, впрочем, и любимое многими охранителями утверждение, что с Запада в Россию приходят только «революционные веяния», а «подморозка», реакция – всегда исключительно в национальных интересах.

По масштабам кровопролития «Черная Ханука-2025» несравнима с «Черной Симхат Тора -2023».
Но с ролью game changer австралийские террористы справились не хуже своих единомышленников из «ХАМАС».

В пользу версии о том, теракт на сиднейском пляже Бонди-Бич, – многоходовка, говорит выбор времени и места.
Основными жертвами стали участники ханукальной вечеринки «Хабада» --влиятельного еврейского религиозного движения, для которого Австралия является одним из неформальных центров. Поскольку именно в этой стране живет давний «хабадский» спонсор горнорудный магнат Джозеф Гутник.

Он же финансировал практически все избирательные кампании Беньямина Нетаньяху, фактически открыв этому израильскому политику дорогу к премьерству в 1996-м.
Правда, в последнее время их взаимоотношения резко ухудшились. Виной всему, очевидно, -- не только «нарциссизм» и невосприимчивость к возражениям, которые Гутник ставит в вину Нетаньяху.

Вполне возможно, возникший разлад в немалой степени обусловлен возросшей ролью как в израильской политике, так и в «Хабаде», Джареда Кушнера.
Благо зять президента США при рассмотрении возможных вариантов решения ключевой для Израиля палестинской проблемы не столь радикален и более прагматичен, чем Гутник.

Нынешнее террористическое нападение на австралийский «Хабад» -- двойной удар по Кушнеру. И как по одному из главных дизайнеров «сделки по Газе» (предполагавшей в идеале сведение на нет эскалации насилия в отношении израильтян и евреев диаспоры), и как по флагману новой «хабадской» политики.

Тем символичнее, что сам праздник Ханука посвящен тому этапу еврейской истории, когда бескомпромиссные национально-ориентированные консерваторы, сопротивляясь эллинизации , взяли верх над умеренно-либеральными соплеменниками, поддержавшими более интенсивную интеграцию с тогдашним «мировым сообществом».
Вероятность, что организаторы теракта на Бонди-Бич знали про эту «ханукальную коллизию», совсем не нулевая. Ведь, например, гитлеровский «решальщик еврейского вопроса» Эйхман прекрасно разбирался в тонкостях иудаизма.
Тогда речь идет не просто о символическом совпадении, но о тщательно продуманной провокации, призванной радикализировать крупнейшую еврейскую религиозную организацию мира.
С весьма негативными последствиями для тех, кто пытается минимизировать «полит-теологическую» составляющую нынешних самых «горячих» международных конфликтов. Причем, не только ближневосточного.

Сравнение Козака с Кудриным «хромает» не только потому, что в одном случае имел место публичный конфликт с Медведевым (пусть и на тот момент президентом), а в другом – непубличный и официально не подтвержденный – с Путиным.

Пожалуй, главное отличие здесь – не ситуационное, а концептуальное. Кудрин выступал за либерализацию госкапитализма. «План Козака» предполагает его демонтаж.
И не суть важно, что в «утекших» козаковских предложениях нет ничего про приватизацию.


Для политэкономической модели, которая сложилась в России за последние четверть века, предусмотренная «планом Козака» реформа правоохранительных органов и спецслужб едва ли не чувствительнее.
С учетом вклада силовой составляющей и ее значительной автономизации (наряду с финансовой централизацией, проведенной тем же Кудриным) в превращение отечественного предпринимательского класса в «податное сословие» реализация таких идей Козака может оказаться гораздо сильнее распродажи отдельных и далеко не самых привлекательных кусков госсобственности.

На фоне фискальной мобилизации и призывов ужесточить борьбу с теневой экономикой нынешние силовики имеют все шансы достичь степени влияния, как минимум сопоставимого с тем, которое получили почти сто лет назад их советские предшественники, благодаря сворачиванию НЭПа и раскулачиванию.
А это не может не настораживать как бизнес (включая и близкий к Кремлю), так и многих в «управляющем модуле», прекрасно осведомленных об итогах «сталинского термидора».

В этом плане показательно, что даже вполне себе дирижистский ЦМАКП в лице своего руководителя Белоусова-мл признает, что в 2022-м и далее экономику от санкционного коллапса удержали не столько «государевы люди», сколько молодые предприниматели, действовавшие по принципу «мы живем, как в 90-е, только на благо общества».
Иными словами, сворачивание «НЭПа 2.0» -- режима относительного благоприятствования частной инициативе, призванного минимизировать воздействие санкций на домохозяйства и производителей, -- несет слишком значительные и политические, и экономические риски, чтобы их игнорировать. И тем более – отказываться от рассмотрения предложений, предполагающих «институциональную корректировку», пусть и с сохранением всех фискальных и им подобных привходящих.

Метод Чебурашки

Если Александр Дугин и его единомышленники продолжают клеймить Чебурашку — значит, авторам теперь уже кино-дилогии удалось удержать ту планку, которая обеспечила успех (и одновременно, столь бескомпромиссную критику) первому фильму.

Хотя во второй части идея обусловленности зла прочитывается не настолько явно. Виной чему, возможно, —стремление закрепить (а то и приумножить) полученный результат. Прежде всего, --коммерческий.
«Анти-чебурашкинцы», конечно же, могут сказать, что вот оно абсолютное зло – деньги. Но тогда не совсем понятно, как быть с тамплиерами, чья деятельность в качестве первых банкиров Средневековья никоим образом не мешает преклоняться перед ними любому адепту примордиальной традиции, будь то Генон или Дугин.

Вообще же, чем больше публичные интеллектуалы фиксируются на «негероической чудовищности» Чебурашки — тем больше этот безобидный ушастый персонаж начинает походить на какого-нибудь маньяка из команды майора Меглина, чья трансгрессия обусловлена стремлением завоевать внимание/прославиться и тем самым избавиться от детской психо травмы.
Таким образом, киносеанс групповой психотерапии можно считать успешным. Особенно, с учётом того, что в числе пациентов оказались и сами хулители Чебурашки, с его помощью обозначающие свою потребность в бесконечном продлении тайминга мирской славы.

Если первую половину «ревущих 2020-ых» предопределила пандемия, которая вкупе с другими, но отчасти обусловленными ей событиями, обусловила «левый поворот с китайской спецификой», --глобализацию госкапиталистических практик, помноженных на масштабирование цифрового контроля, -- то вторую «пятилетку» Дональд Трамп, очевидно, хочет сделать эпохой «правого реванша».

В этом смысле президент США едва ли не последовательнее иных его критиков, поспешивших либо записать самого хозяина Белого дома в неоконы, либо объявить о перехвате последними реальных рычагов управления в сверхдержаве №1.
Неоконсерватизм возник как попытка (далеко не первая) примирения левого и правого концептов. – Сгладить внутринациональные межклассовые противоречия и сделать более справедливым собственно американское общество неоконы предлагали за счет бенефитов, получаемых благодаря проведению более агрессивной и по факту империалистической внешней политики.
Однако эффективность этого социально-политического ноу-хау оказалась под вопросом из-за очередной технологической революции. И дело даже не в том, что большинство «передовиков Кремниевой долины» придерживались иных идеологических взглядов.
Цифровые платформы, ИИ и прочие «взломщики» привычной политэкономической модели с одной стороны, актуализировали и обострили марксовую дилемму про производительные силы и производственные отношения. А с другой – сделали морально устаревшими неоконсервативные рецепты и подходы.

Ресурсное доминирование и сохранение высокого потребительского потенциала перестали быть залогом незыблемости геополитических позиций. Т.е. – поддерживать необходимый уровень «внешних инвестиций» в общенациональный социальный мир.
При том, что растущая конкуренция с «машинами», наоборот, способствует полевению общественных настроений. Благо, судя по заявлениям Джека Ма по поводу увеличения доли элементов планирования в экономике за счет более широкого использования больших данных, соответствующий спрос вполне синхронизируется с предложением. А тот факт, что оно исходит не от американского бигтеха – слабое утешение для желающих «сделать Америку снова великой».

Точнее поэтому представляется анализ Найла Фергюсона, который (кстати, сам причисляемый к неоконам) уподобляет Трампа не столько Дж. Бушу-мл, сколько Теодору Рузвельту. Благо именно приверженность последнего доктрине Монро чуть было не привела к военному столкновению США с Германией в начале прошлого века. Причем, как раз из-за Венесуэлы.
Фергюсон, опять же не без оснований, проводит параллели между Вторым рейхом и современным Китаем по скорости и качеству экономического развития. Но, во-первых, кайзеровская Германия «наступала на пятки» скорее Британии, нежели США, еще не ставшим мировым гегемоном. А во-вторых, -- хотя «призрак коммунизма» уже начал бродить по Старому и Новому Свету, -- идеология классовой борьбы со всеми ее вариациями еще не усугубляла глобальную конкуренцию.
Все мало-мальски заметные игроки действовали в рамках «плюс/минус» одной политэкономической модели. И для них, -- при всей справедливости фергюсоновского сравнения стремительной электрификации ведущих экономик тех времен с нынешним бумом ИИ, -- риск перехода технологической революции в социальную был примерно сопоставим.

(окончание тут)

В свою очередь, Трамп, которому так льстит сравнение его страны с «горячей пушкой», не может не учитывать, что самые эффективные на сегодняшний день «средства подогрева» -- в то же время и наиболее социально-токсичные. При этом главный американский конкурент Китай – не просто весьма преуспел в их производстве и использовании, но также – в силу своей «коммуно-капиталистичности» -- обладает несравненно большей свободой маневра при нивелировании издержек, связанных с масштабированием цифровых платформ, ИИ и т.п.
Поскольку полевение Америки для президента-республиканца столь же неприемлемо, как и поражение в технологической гонке, он прибегает к территориальной экспансии, перехватывая у конкурента доступ к энергоносителям, логистическим коридорам и крупнейшим наркоцентрам мира. Ведь наркотики -- не только источник значительных финансовых ресурсов, но и, с точки зрения воздействия на сознание, -- пожалуй, главная альтернатива ИИ. Так что Китай, с его фентаниловой индустрией, «стреляет с двух рук», и из-за чего, кстати, трамповское «прикручивание Венесуэлы» -- скорее инверсия «опиумных войн», а не их повторение.

Когда в 1868 году в США впервые начали обсуждать возможность аннексии Гренландии, наряду с «ресурсными», были выдвинуты аргументы, которые сейчас назвали бы «геополитическими».

Так бывший министр финансов Роберт Дж. Уокер, упоминая в письме госсекретарю Уильяму Сьюарду недавнее приобретение Аляски, отмечал, что в сочетании с ней Гренландия образует нечто вроде «топографического сэндвича» для Канады. И тем самым создает предпосылки для того, чтобы последняя могла «мирно и с радостью стать частью Американского Союза».
Иными словами, для Вашингтона крупнейший соседний остров в Атлантике – не просто рыбная (как в XIX веке) или редкоземельная (как сейчас) «житница». Это – «ключ» к безраздельному контролю над всей Северной Америкой и, если угодно, возможность окончательного закрытия собственного колониального гештальта.

Очевидно, что и в Лондоне всегда прекрасно понимали (и понимают), что уступка США Гренландии рано или поздно приведет к потере Канады.
Вряд ли поэтому абсолютно случайна корреляция между возникновением идеи трансатлантического военно-политического союза и попыткой администрации Гарри Трумэна вернуться к «гренландской теме». – В 1946-м 33-й хозяин Белого дома предлагал датчанам $100 млн золотом за их территориальный актив, а уже в 1949-м 12 стран договорились о создании НАТО. Причем, как минимум, четыре государства из этой дюжины, – США, Дания, Канада и Великобритания, – напрямую или опосредованно зависели от судьбы Гренландии.

Понятно, что в дальнейшем деятельность и тем более планы по расширению НАТО, определялись целым рядом факторов и вызовов. Но гренландский среди них, несомненно, занимал важное место.
Ведь чем больше США были вовлечены в решение вопросов, связанных с европейской безопасностью, -- тем меньше у них оставалось возможностей и соблазнов вернуться к теме Гренландии, слишком токсичной для взаимоотношений Вашингтона и его главными «трансатлантическими» союзниками.

Даёт повод для определенных конспирологических построений и тот факт, что первые случаи заболевания вирусом, вскоре названного Covid-19, были зафиксированы через 4 месяца после того, как об аннексии Гренландии впервые заговорил Дональд Трамп.
Известно, какую роль в его политической карьере сыграла «ковид-рецессия» и сопутствующий рост левых настроений в США. А поражение Трампа в президентской кампании-2020, в свою очередь, не просто обнулило «гренландскую угрозу» и восстановило американо-британский тандем в НАТО, но и создало предпосылки для дальнейшего укрепления этой, предпочтительной для Лондона, модели посредством принятия в альянс Украины.

Однако в результате, «качнувшись влево», маятник пошел вправо. Сначала – с возвращением Трампа в Белый дом, а теперь – и с переходом в эндшпиль гренландской партии. Парадокс это, или диалектика– сказать трудно, но точно не конец истории.

Великобритания потеряла больше всего рабочих мест в результате использования ИИ по сравнению с другими развитыми экономиками.

Аналитики Morgan Stanley выпустили исследование с соответствующими выводами незадолго до визита Кира Стармера в Китай.
«Искусственно-интеллектуальный» фактор сегодня занимает слишком важное место в геоэкономических раскладах, чтобы считать это совпадение случайным. Особенно, -- с учетом роли КНР в мировой нейросетевой индустрии, с одной стороны. А с другой -- стремления Лондона заработать, а не проиграть на противостоянии Вашингтона и Пекина.

Конечно, было бы весьма опрометчиво называть Китай «британским прокси».
Но также не представляется релевантной концепция вечной вражды Альбиона с Поднебесной, оказавшейся не в состоянии преодолеть «травму» опиумных войн.

Если рассматривать Британию как мировой сервисно-логистический центр, а Китай как главную мировую фабрику – то их, пусть не союзничество, но взаимодействие, что называется, «вшито в модель». Из неё выпадают (или разрушают её) США, пытающиеся и вернуть себе индустриальное лидерство, и переформатировать глобальную логистику.
ИИ для «правого реванша» Трампа и Вэнса не менее значим, чем для «левого марша» Си. С той лишь разницей, что китайский «коммуно-капитализм» (как мы отмечали ранее) пока кажется более приспособленным к купированию социально-политических вызовов, обусловленных нейросетевой экспансией.

Таким образом, аналитика Morgan Stanley скорее способствует дальнейшему сближению Лондона с Пекином, нежели наоборот.
При этом принадлежность банка, представившего исследование, не должна вводить в заблуждение.
Во-первых, Морганы всегда действовали как своеобразные «агенты Британии», используя свое финансовое влияние для сохранения зависимости США от бывшей метрополии.
А во-вторых – сам по себе Morgan Stanley, будучи «детищем» Великой депрессии и закона Гласса-Стиголла, разделившего коммерческий и инвестиционный банкинг, по сути заточен на воспроизводство рантье, а не предпринимателей-производителей.

Интересный вклад в реприватизацию Домодедово внесла Генпрокуратура.

Некогда поспособствовав появлению у государства этого актива в качестве «чего-то ненужного», -- которое, как выяснилось, не так уж и легко продать с выгодой для бюджета, -- главное правоохранительное ведомство теперь подталкивает потенциальных покупателей к расставанию с деньгами под угрозой расставания уже с их собственностью. Ну или с собственностью их давних партнеров.

Ведь Лев Кветной, у которого Генпрокуратура собирается изъять «Новоросцемент», долгое время владел Внуково вместе Виталием Ванцевым.
И возможно, теперь от щедрости последнего и его готовности не слишком сильно «дисконтировать» государство в ходе повторного аукциона по Домодедово напрямую зависит, насколько настойчиво Генпрокуратура будет добиваться «дисконтирования» уже самого Кветного.

Джеффри Эпштейн получил «билет наверх», переквалифицировавшись из преподавателя математики в инвестбанкиры, во второй половине 70ых годов XX века – как раз, когда американская (да и вся западная) элита столкнулась с, пожалуй, первым за послевоенное время масштабным вызовом.

Стагфляция, спровоцированная арабским нефтяным эмбарго, заставляла обладателей крупных состояний либо минимизировать издержки, например, за счет автоматизации имеющихся производств. Либо — продавать их. Либо — искать дополнительные источники рентного дохода,
Эпштейн был одним из тех, кто протянул растерявшимся элитариям эту, последнюю, «палочку-выручалочку», единственную, как представлялось, позволявшую сохранить статус-кво без особых усилий с их стороны.

Тем показательнее, что эпштейновское появление в Bear Sterns практически совпало с уходом из этого инвестбанка Генри Крависа, Джорджа Робертса и Джерома Кольберга, занимавшихся (и небезуспешно) кредитованными выкупами (LBO), – превращением публичных компаний в частные, нередко сопровождавшимся сменой основных собственников.
Таким образом, Уолл-Стрит поделилась (возможно, не в первый и точно не в последний раз) на «революционеров» и «консерваторов». И Эпштейн, несмотря на свои, мягко говоря, «экстравагантные» подходы в работе с клиентами, скорее всё же шел по колее, нежели пытался прокладывать новый путь.

Поэтому критическое внимание со стороны властей (включая «четвертую») и общества долгое время было сосредоточено на тех, кого называли «хищниками», -- «поглотителях корпораций» и снабжавших их ресурсами во главе с Майклом Милкеным, придумавшим junk bonds. А «остров Эпштейна», наоборот, вполне органично вписался в наступивший вскоре фукуямовский «конец истории».
Тем более, что глобализационная рента обеспечивала комфортное и праздное существование «пассажиров» не только первого, но и среднего класса, которым через разросшуюся индустрию фондов взаимных инвестиций, была предоставлена доля в «менеджерском капитализме».

Теперь, похоже, к концу подходит не история, а эпоха праздных собственников.