В 2012-м году я приехал в Эдинбург на писательскую конференцию. Вечером первого дня пошел в бургерную поужинать. Еще подумал, выпью виски, раз уж я в Эдинбурге. Сел за стол, взял в руки меню. С бургером я определился быстро. А с виски выходило сложнее. У нас обычно 3 - 4 названия, ну 5 - 6. А там - даже не сто и не 200. Там страниц 10. И всё виски, виски, виски, и все названия мне совершенно неизвестны. Наконец, одно знакомое нашлось. Тут как раз подошёл официант. Что желаете? Я сказал, что желаю бургер и сто грамм Джек Дениелс. Он почему-то засмеялся:
- Турист?
Я подтвердил, что, мол, да, турист.
- Приехал в Эдинбург пить Джек Дениелс?
Два мужика за соседним столом бросили свою еду и принялись с любопытством нас разглядывать.
Я смутился, сказал, ладно, тогда пива вот это принесите, я ткнул наугад в меню.
- Вот! - обрадовался официант. - Совсем другое дело!

Когда подходишь к банкомату, уж, будь любезен, надень носок Гриффиндора.

Человека перестройки и конца 1980-х отличало одно очень интересное качество: он верил людям, которые "хорошо и правильно говорят". Верил и голосовал за них.
- Мне он нравится, он хорошо и правильно говорит.
Если вы сейчас услышите эти слова, будьте уверены - этот человек воспитался в эпоху перестройки.

Читал на днях либерального петербургского историка Ф.Л. Читал его ламентации по поводу нашей революции и ее вождей, истеричные крики, мол, к власти пришли бандиты-большевики. ( А до большевиков во власти сидели ангелы, которые не устраивали погромов и не расстреливали мирные рабочие демонстрации).
В общем, понял я, что Ф.Л. - не историк.
Это стряпчий, предъявляющий судебный иск к удару молнии.

Самую тяжелую и главную для настоящего христианина мысль сформулировал Жан Кальвин в своих "Наставлениях".
Он говорил о том, что христиане в своем большинстве полагают, что Бог существует для них, чтобы их выслушивать, их поддерживать, им помогать. На самом деле, замечает Кальвин, сущность христианского смирения в понимании и чувстве, что не Бог существует для нас, а мы для него.
Это страшная сильная мысль, очень верная. Но она, как и всякая не божья, а человеческая истина, таит в себе опасность. И опасность этой истины прямо пропорциональна её силе. Опасность в том, что человек может счесть себя оружием Бога, и искренне обрадовавшись этому открытию, люто возгордиться, полагая, что все его хотелки - от Бога, раз он его оружие. А хотелки его недругов - от дьявола.
Именно такой логики придерживался Вудро Вильсон, знаменитый президент США, да и все другие президенты Америки, которые пришли ему на смену.

Бессмертный считает, что любовь того стОит. Но мировая литературная традиция простых смертных считает иначе. Эндрю Марвелл считал, что ждать крайне нежелательно и написал об этом гениальное стихотворение " To His Coy Mistress". Отрицательно высказались по этому вопросу Вольтер (повесть "Кандид") и Пушкин (история Финна и Наины из "Руслана и Людмилы"), полагая, что после длительного ожидания к тебе явится старая ведьма. Тэккерей в "Ярмарке тщеславия" и Флобер в "Воспитании чувств" тоже чётко сказали "нет".
Как нам с этим быть?
Давайте поступим демократично и проголосуем.
💋 - выбор "бессмертного": ждать нужно.
😉 - выбор смертных: ждать не нужно.
😄 - иное.

Путём всенародного голосования большинством голосов мы установили, что Цой прав, и любовь стоит того, чтобы ждать.
Ладно... мы сами напросились, хоть нас и многократно предупреждали.
Теперь будем все вместе ждать.

Подоспело действительно важное событие литературной истории. Вышло самое полное на сегодняшний день собрание писем Джона Апдайка.
Апдайка у нас печатали в зависимости от его отношения к СССР. Когда он нашу политику одобрял, его книги выходили большими тиражами. Когда он высказывался критически - его переставали печатать. Он снова нас одобрял - и его снова начинали как ни в чём не бывало печатать.
Апдайк очень любил нашу литературу, думал о ней, писал о ней, рецензировал переводы наших классиков. При этом в его арсенале был не только дежурный набор "Достоевский - Тургенев - Чехов". Там присутствовали почти все наши классики, даже такой экзотический для американцев автор, как Андрей Белый, о котором он очень интересно и небанально написал. Он подготовил замечательное, умное предисловие к лекциям Набокова. Да и вообще, Апдайк - большая умница. Его "Кентавр" - абсолютный шедевр.
На фотографии  сын писателя, Майкл Апдайк, одаренный человек, одаренный художник, представляет книгу своего великого отца.

Когда мы говорим о разрыве художника и толпы, гения и филистеров, мечты и действительности, нам кажется, что эта мысль, завещанная немецким романтизмом (Вакенродер, Гофман), универсальна и интернациональна. Что художник всегда и везде грустно не понят. Ну, в самом деле: об этом писали и Бетховен, и Байрон, и Пушкин, и Бодлер, и Гамсун. А ведь, если вдуматься, мысль эта чисто немецкая по своей сути. Не английская, не русская, не французская, а чисто немецкая. Именно у немцев, в их многочисленных "германиях" стояли великие университеты, где бурлила великая мысль, великая литература, до которой бюргерам с их пивом, сосисками, кислой капустой и тёплой фрау в постели не было ни малейшего дела. Во Франции, в Англии, в России и Америке всё было по другому. А знаменитые немцы остро чувствовали, что не имеют никакого касательства к людям страны, в которой живут, и прописали этот диагноз всей Европе, которая ничем подобным никогда не болела. Великий разрыв в культуре переживали только немцы. Немецкие интеллектуалы, гении имели косвенное отношение к своему народу. Верноподанный, Франц Биберкопф, Иоганн Будденброк - карикатуры на народ, которые их создатели знать не желали.
Это очень хорошо понимала послевоенная литература обеих Германий и упрекала довоенное поколение в нежелании говорить с народом. Об этом снял свои лучшие фильмы Фассбиндер.
Однажды я заметил своему отцу, который был великолепным германистом, что, мол, папа, ты же не занимаешься настоящей Германией. Ты занимаешься Гете, Новалисом, Жан Полем, но не тем, что есть Германия. На что мне папа сказал:
- То, что ты, Андрюша, имеешь в виду, говоря "Германия", меня вообще не интересует.

Вдогонку.
Когда ты думаешь об Эдгаре По, о Фолкнере, ты автоматически думаешь и об Америке тоже.
Когда думаешь о Достоевском, одновременно думаешь о России.
А когда думаешь о Гёте, то думаешь только о Гёте.

Из чего возникла литература ужаса (она же готическая, она же фантастическая, чёрная, макабрическая)?
Литературно - из английского барокко, из его мрачных, кровавых драм, с призраками, злодеями, кинжалами, ядом, подземельями, прочим мрачным реквизитом.
Но сущностно - из протестантского чувства жизни. Это чувство жизни диктует сильное ощущение иррациональной суровости Бога и понимания того, что к Богу не ведут никакие лестницы.
Раз Бог и его замысел иррациональны, непостижимы и страшны, то таков и и мир, который Он создал и который окружает человека.
Это протестантское чувство и ложится в основу готики, где миром правят иррациональные силы, а человек замирает от страха перед неведомым. В тех странах, где оно преобладает, готическая литература процветает.
Например, в США.
В тех странах, где его нет, где пути Господа, Его воля объясняются, где есть монахи, поднимающиеся по лестницам, ведущим к Богу, готики либо почти нет, либо она довольно слабая и вторичная.
Это - случай России.

На конференции в Эдинбурге в 2012 году один шотландец заявил мне:
- Я горжусь тем, что я шотландец!
Я ему на это сказал, что особой его личной заслуги в этом нет, что так Господь распорядился. Что эдак он может гордиться тем, что у него есть, к слову, две ягодицы. Я зкончил свою речь и сказал, что гордиться можно тогда, когда ты сам сделал что-то хорошее.
Шотландец поджал губы и отошёл, а я сам себе подумал, что даже и этим гордиться нельзя. Более того, особенно нельзя. Всё самое хорошее в нас - от Бога, всё самое плохое в нас - от самих себя. Нельзя присваивать себе то, что принадлежит Богу.

Сэлинджер в повести "Зуи" объясняет присутствие Божественного Замысла в нашем мире тем, что мир всегда отвергает наши ожидания. Окружающие люди ведут себя не так, как мы хотели бы, не то говорят, не то делают, не то думают. Наши дела идут не так, как мы их запланировали, поставленные нами задачи не решаются или решаются совсем не так, как сначала предполагалось. И вообще мир вокруг чудовищно неправ и несправедлив.
Это всё потому, что мир этот, увы, не наш, а Его, и ОН здесь настоящий хозяин, а не мы. Наша правда, даже когда мы клянёмся именем Бога, частичная и человеческая, а потому она всегда ошибочна.

Интересно различие в сценическом поведении классических музыкантов и барочно-аутентичных. Последние слишком энергично двигаются на сцене, отчего у зрителя-неофита возникает неприятное ощущение. Ведь классические музыканты стоят почти замороженно, по стойке смирно. Всё дело в том, что почти вся музыка барокко - жест. Она часто или почти всегда строится на танце, и мелодии соответствуют специфическим движениям. За каждым звуком стоит физическое телесное усилие, особый взмах руки, особый поворот головы и плеч. Отсюда - некоторая сценическая подвижность аутентичных музыкантов. Музыку Баха и учеников его школы надо не только слышать, но и ВИДЕТЬ.

Спаситель никогда не смеялся и не улыбался. И святые вслед за ним тоже. Видимо смех расценивался как реакция, вызванная чувством превосходства над другими, как форма гордыни.
С другой стороны, в смеховой гримасе есть что-то слишком здоровое и естестественное, при этом атавистическое, уподобляющее нас обезьянам.

Как-то довелось мне сидеть за одним столом с молодым монахом. Он был высок, строен, красив и одухотворён. Разговорились. Он спросил, почему я не принадлежу к апостольской церкви. Я сказал, что, во-первых, я не верю в свободу воли, а, во-вторых, что апостольская церковь считает, что к Богу ведут лестницы, а я так не считаю. Ничего к Богу не ведет, приблизиться к нему нельзя. Человек всегда остается на одном и том же месте. Монах мне заметил, что свобода воли есть и что лестницы к Богу всё же ведут. (Другой реакции я не ожидал, поскольку это мое заявление отрицало саму суть монашества). Есть Христос, продолжил он, через которого человек приближается к Богу. Я подумал и сказал, что Христос, по моему разумению, также непостижим для человека, как и Отец. Мотивы его поступков часто - да что там часто, почти всегда - непонятны даже апостолам. Образы Христа в искусстве всегда фальшивы и предъявляют не Христа, а ошибочное слишком человеческое представление о нём. И вообще, сказал я, это Богу просто захотелось понять людей, простить их за их дурости и предъявить им весть на их языке, поскольку его собственный язык - это язык грома. Но монах мне кротко заметил, что Христос есть в каждом и что это вообше вопрос личной веры и чувств. Да, Он рационально не постижим, но постижим всем строем нашей души.
Потом нас прервали, а после мы заговорили на другие темы.

Достоевский всегда вызывал во мне вопрос: действительно ли он верит в Бога или всем сердцем хочет в него верить? Вторая версия всё же вероятна. Вера спокойна, она убеждена в своей правоте. А Достоевский слишком уж беспокоен, он атакует ее, перебираясь в лагерь безбожников, всеми средствами. А потом перебирается обратно и всеми же средствами ее отстаивает, уверяя нас, что есть Бог и вечная жизнь. Но иногда мне кажется, что он разговаривает не с читателем, а с самим собой, пытаясь убедить именно самого себя, что есть Бог и вечная жизнь.

Решил, что напишу сюда о литературных влияниях, которые происходили пародоксально, почти против воли автора.
Сначала о Киплинге. Он, человек крайне правых и реакционных взглядов, очень любил войну и всей душой поддерживал войны Британии, даже совсем уж позорную англо-бурскую. В плане литературы он сильно продвинул батальную прозу вперед, придумав "героизм военных будней" и превратив военный анекдот в художественый жанр.
Но интересно то, что из его батальной прозы выросло нечто прямо противоположное тому, во что он верил, выросло то, что он всей душой ненавидел - антивоенная, левая проза.
Дос Пассос, Хемингуэй, Олдингтон, Джеймс Джонс, Воннегут - все они были литературно рождены Киплингом и испытали на себе его огромное влияние.

Это как если бы речи Пуришкевича в Думе вдохновили Ленина, Троцкого и Сталина устроить Октябрьскую революцию.

Еще интереснее и парадоксальнее складывались отношения Киплинга теперь уже с нашей страной. Киплинг иронически, почти расистски относился к нам и оттачивал на нас свое высокомерно-британское остроумие. Русский человек, когда по свински носит рубашку навыпуск, говорил он, вполне органичен, потому что он дикое, восточное существо, нуждающее в воспитании и колонизации. Когда русский заправляет рубашку в свои портки, добавлял Киплинг, чтобы выглядеть по-европейски, он смешон.
Однако сама либеральная Британия, которую Киплинг любил, в ХХ веке его отвергла: слишком реакционен, слишком агрессивен, слишком расист и вдобавок слишком антисемит. Британия всё это любит в глубине души, но когда "не слишком" и когда не публично. А советская Россия восприняла Киплинга как родного и здесь он обрёл вторую родину, сделавшись фактически русским писателем. У нас его, забытого у себя на родине, знали, любили и обожали и всё прощали. Постоянно переводили, печатали, совали в руки советским детям. Целое поколение лучших советских поэтов-неоромантиков вдохновлялось Киплингом и выросло из него: Луговской, Тихонов, Коган, Багрицкий.
А какой мы сняли замечательный мультфильм "Маугли"!
Так бывает. Бедный, бедный Киплинг. Мог ли он предвидеть, как всё для него обернётся...

Оскар Уайльд принадлежал к той литературе, которую люто ненавидел Киплинг. Но Россия поразительно и парадоксально их навсегда связала.
Уайльд сильно удивился бы, узнав о своей посмертной славе у нас. Что он знал о нас? Судя по его первой трагедии "Вера", почти что ничего. Что Россия - непонятная бездна, страна лютых романтическо-барочных страстей. Что там каждый день анархисты кидают бомбы и что среди этого бомбометания, в средоточии бездны, обретается Достоевский, обуреваемый теми же страстями.
Вот и всё. Уайльд жил и писал для рафинированных британцев. Но любимые британцы посадили его в тюрьму, унизили, раздавили, вышвырнули во Францию, где он под чужим именем, полунищий мыкался по гостиницам. Его пьесы в Британии сняли с репертуара, его книги выкинули из магазинов в мусорку. Его забыли и до 1980-х старались не вспоминать.
А мы его переводили, причем так, что в переводах он оказался лучше. Мы ставили его пьесы. Наши лучшие поэты, думали о нём, писали о нём, бережно усваивали его уроки. Наши дети читали его сказки, которые мы поместили в учебниках по литературе. Мы сняли гениальный мультфильм по его "Кентервильскому привидению". Мы прощали ему и снобизм, и декаданс, и лёгкую извращенность.
Именно у нас он обрёл свою посмертную славу, став, как и Киплинг, его враг, русским писателем.

Толстой очень любил Америку: Эмерсона, Торо, Бичер-Стоу, Брет Гарта, Уитмена (вот это случилось с ним далеко не сразу) и, уж совсем неожиданно - некоего Балу. Толстой написал письмо американскому народу, а про США говорил, это, мол, самая сочувственная мне страна. А вот Достоевский Америку категорически не любил - какой-то далёкий, глухой, антиутопический континент, тот свет, а никакой не "новый", лучше уж на каторгу, чем туда.
А вот Америка, нежно и ответно любя Толстого, Достоевского прямо-таки обожала. Поразительным образом его великие уроки как мыслителя и писателя были даже местами лучше усвоены американцами, чем нами. Когда мы в самом начале СССР, в разгаре атеистических кампаний, отодвинули Достоевского в тень, он тем временем идеально упал на американскую почву, пропитанную религиозностью. В США не было писателей, мимо которых прошёл Достоевский. И его влияние от Фолкнера, Драйзера, Генри Миллера к концу ХХ века, через Сэлинджера, Апдайка к Дэвиду Фостеру Уоллесу с каждым десятилетием только многократно усиливалось. Американская литература, выслушав резкие, малоприятные выпады Набокова против Достоевского (а Набоков усердно воспитывал американскую прозу), только в недоумении пожала плечами.