Вероятно, на этой фреске XII века из Ноан-Вика изображено осуждение Марии, упрёки словно окружают ее со всех сторон, захватывая в тесное кольцо подозрения. Принятие вести от архангела Гавриила и осуждение Марии оказываются параллельными сюжетами. На одной из великих мозаик Сан-Марко мы видим Благовещение у колодца и испытание водой обличения по соседству.
«Отдай деву, которую ты взял из храма Господня. Иосиф же заплакал. Тогда сказал первосвященник: дам вам напиться водой обличения перед Господом, и Бог явит грехи ваши перед вашими глазами. И, взяв воду, он напоил Иосифа и отправил его на гору, и вернулся он невредим. Напоил так же и Марию и так же отправил ее на гору, и вернулась она невредима. И тогда народ удивился, что не обнаружилось в них греха». И первосвященник отвечает: «Если Господь Бог не явил ваш грех, то я не буду судить вас».
«Отдай деву, которую ты взял из храма Господня. Иосиф же заплакал. Тогда сказал первосвященник: дам вам напиться водой обличения перед Господом, и Бог явит грехи ваши перед вашими глазами. И, взяв воду, он напоил Иосифа и отправил его на гору, и вернулся он невредим. Напоил так же и Марию и так же отправил ее на гору, и вернулась она невредима. И тогда народ удивился, что не обнаружилось в них греха». И первосвященник отвечает: «Если Господь Бог не явил ваш грех, то я не буду судить вас».
Традиция медитации над даже самыми малыми сюжетами Нового Завета старинна. Например, прекрасную перемену Иосифа после рождения обдумывал Иоанн Дальятский. Он рассуждает о том, как Иосиф больше не мог расстаться с младенцем и всюду брал Иисуса с собой, расставание с ним стало мучением для него. Иоанн представляет, как Христос, будучи ребёнком, общается с детворой, занимается в мастерской Иосифа. Эта идиллическая картина счастья Святого семейства, где даже ангелы помогают чинить крышу, есть у неизвестного средненемецкого мастера, это вещь примерно 1420-го года.
Визуализация всех тонкостей сюжета была в медитативной практике и в Венеции XV века, сохранилась книга «Сад молитвы», где молящемуся даются все необходимые рекомендации. Цитата из книги Баксандалла:
«Дабы история Страстей Христовых глубже врезалась в твой ум и легче тебе было запечатлеть в нем каждое ее событие, полезно и нужно закрепить в уме определенные места и людей: пусть, к примеру, градом Иерусалимом будет хорошо ведомый тебе город. Отыщи в нем главные места, где могли бы происходить все события Страстей, к примеру дворец со столовыми покоями, где была Тайная Вечеря Христа с учениками, дом Анны и дом Каяфы с тем местом, куда Иисуса привели ночью, и комната, где он стоял перед Каяфой, а над ним насмехались и били его. И обиталище Пилата, где он говорил с иудеями, а в нем комната, где Иисус был привязан к Столбу. И то место на горе Голгофе, где Его распяли, и иные подобные места... А затем вообрази людей — людей, хорошо тебе известных, дабы воплотили они для тебя участников Страстей: самого Иисуса, Деву Марию, святого Петра, святого Иоанна Евангелиста, святую Марию Магдалину, Анну, Каяфу, Пилата, Иуду и прочих, и каждого из них ты себе вообразишь. Совершив все это и употребив на то все свое воображение, удались в свою горницу. В уединении, одна, изгнав из ума все посторонние мысли, задумайся о начале Страстей и начни с того, как Иисус въехал в Иерусалим на осляти. Переходи не спеша от события к событию, размышляй над каждым, обдумывай всякую подробность и всякую часть истории. И ежели вдруг охватит тебя благоговение, остановись и не продолжай, покуда длится сие сладостное и благочестивое чувство...»
«Дабы история Страстей Христовых глубже врезалась в твой ум и легче тебе было запечатлеть в нем каждое ее событие, полезно и нужно закрепить в уме определенные места и людей: пусть, к примеру, градом Иерусалимом будет хорошо ведомый тебе город. Отыщи в нем главные места, где могли бы происходить все события Страстей, к примеру дворец со столовыми покоями, где была Тайная Вечеря Христа с учениками, дом Анны и дом Каяфы с тем местом, куда Иисуса привели ночью, и комната, где он стоял перед Каяфой, а над ним насмехались и били его. И обиталище Пилата, где он говорил с иудеями, а в нем комната, где Иисус был привязан к Столбу. И то место на горе Голгофе, где Его распяли, и иные подобные места... А затем вообрази людей — людей, хорошо тебе известных, дабы воплотили они для тебя участников Страстей: самого Иисуса, Деву Марию, святого Петра, святого Иоанна Евангелиста, святую Марию Магдалину, Анну, Каяфу, Пилата, Иуду и прочих, и каждого из них ты себе вообразишь. Совершив все это и употребив на то все свое воображение, удались в свою горницу. В уединении, одна, изгнав из ума все посторонние мысли, задумайся о начале Страстей и начни с того, как Иисус въехал в Иерусалим на осляти. Переходи не спеша от события к событию, размышляй над каждым, обдумывай всякую подробность и всякую часть истории. И ежели вдруг охватит тебя благоговение, остановись и не продолжай, покуда длится сие сладостное и благочестивое чувство...»
Подобно любой родительнице, Мария остаётся возлежащей рядом с яслями, а Иосиф находится у ее ног. Посмотрите насколько живо и нежно иногда передавался этот момент. На этой шартрской алтарной преграде XIII века сцена перестаёт быть знаком, она наполняется очень человечным присутствием: Мария нежно касается Христа, а Иосиф поправляет покрывало.
Место, где свершалось Рождество, изображалось по-разному. Это могла быть пещера как реальное, указанное в источниках пространство, а могло быть некое подобие дома или даже города, что было связано с опытом паломничества. Например, ясли окружены стенами некоего града с башнями, наподобие римского каструма, по аналогии с изображениями Иерусалима и Вифлеема, то есть города, куда отправлялся паломник.
— Сиенский мастер, к. XIII в.
— Октоих из Тосканы, н. XIV в.
— Рождество из Кёльна. 1150-60
— Сиенский мастер, к. XIII в.
— Октоих из Тосканы, н. XIV в.
— Рождество из Кёльна. 1150-60
Самый лаконичный тип иконографии показывает ясли в окружении вола и осла. Отцы Церкви будут рассуждать об этих зверях, изначально опираясь на стих из Исайи, оказавшийся пророчеством: «Вол знает хозяина своего, и осел — ясли господина своего, а Израиль не знает меня». Сцена появляется уже на саркофагах V века.
Святой Иероним толкует животных как символы Ветхого (упрямый осел) и Нового (смиренный вол) Израиля. В зрелом Средневековье интерпретации обретают новую жизнь.
В «Золотой легенде» доминиканец Иаков рассуждает о присутствии зверей очень разумно: осел был нужен Иосифу, чтобы довезти беременную Марию, а быка можно продать, чтобы уплатить налог, однако животные одними из первых признали во Христе Бога и поклонились ему.
— Слоновая кость из Аахена, IX в.
— Сен Мартен, XII в.
Святой Иероним толкует животных как символы Ветхого (упрямый осел) и Нового (смиренный вол) Израиля. В зрелом Средневековье интерпретации обретают новую жизнь.
В «Золотой легенде» доминиканец Иаков рассуждает о присутствии зверей очень разумно: осел был нужен Иосифу, чтобы довезти беременную Марию, а быка можно продать, чтобы уплатить налог, однако животные одними из первых признали во Христе Бога и поклонились ему.
— Слоновая кость из Аахена, IX в.
— Сен Мартен, XII в.
Стояла зима.Псевдо-Бонавентура задолго до знаменитого образа Пастернака предполагал, что «бык и осел, преклонив колени, просунули морды в ясли и стали дуть из ноздрей, словно были разумными существами и понимали, что в зимнюю стужу Младенец, укрытый более чем скудно, нуждается в обогреве».
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.
Невероятно важным и богатым источником для живописи были откровения Бригитты Шведской, в которых визионерские картины раскрывают множество существенных и поистине живописных деталей, многие из которых мы уже видели.
«...я увидела Деву необычайной красоты <...>. Вместе с Нею был добродетельнейший старец, он привел вола и осла; они вошли в пещеру, и мужчина привязал животных к яслям. Потом он вышел и принес Деве свечу, прикрепил ее к стене и вышел, так что при рождении Младенца его не было. Тем временем Дева сняла Свои туфли, сбросила с Себя белую накидку, которая укрывала Ее, сняла с головы вуаль, положила ее сбоку от Себя и осталась в одном хитоне, с чудесными золотыми волосами, падавшими распущенными на Ее плечи. Затем Она достала два маленьких льняных кусочка [полотна] и два шерстяных, которые принесла с Собой, чтобы завернуть в них Младенца, которому суждено было родиться. И когда все было готово, Дева с превеликим почтением преклонила колени И стоя так в молитве, Она вдруг обнаружила, что Младенец во чреве Ее шевелится, и неожиданно произвела на свет Сына, от Которого исходил несказанный свет и блеск, так что солнце не могло сравниться с Ним, и тем более свеча, которую Иосиф поставил здесь. <...> Я увидела неизвестно откуда взявшегося Младенца, лежащего на земле — обнаженного и излучающего свет. Его тельце было совершенно чистым. Затем я услышала пение Ангелов, оно было нежным и прекрасным. Когда дева осознала, что уже родила Своего Младенца, она тут же стала молиться Ему: Ее голова склонилась и руки скрестились на груди. С величайшим почтением и благоговением Она сказала Ему: ”Слава Тебе, Мой Бог, Мой Господь, Мой Сын”».
«...я увидела Деву необычайной красоты <...>. Вместе с Нею был добродетельнейший старец, он привел вола и осла; они вошли в пещеру, и мужчина привязал животных к яслям. Потом он вышел и принес Деве свечу, прикрепил ее к стене и вышел, так что при рождении Младенца его не было. Тем временем Дева сняла Свои туфли, сбросила с Себя белую накидку, которая укрывала Ее, сняла с головы вуаль, положила ее сбоку от Себя и осталась в одном хитоне, с чудесными золотыми волосами, падавшими распущенными на Ее плечи. Затем Она достала два маленьких льняных кусочка [полотна] и два шерстяных, которые принесла с Собой, чтобы завернуть в них Младенца, которому суждено было родиться. И когда все было готово, Дева с превеликим почтением преклонила колени И стоя так в молитве, Она вдруг обнаружила, что Младенец во чреве Ее шевелится, и неожиданно произвела на свет Сына, от Которого исходил несказанный свет и блеск, так что солнце не могло сравниться с Ним, и тем более свеча, которую Иосиф поставил здесь. <...> Я увидела неизвестно откуда взявшегося Младенца, лежащего на земле — обнаженного и излучающего свет. Его тельце было совершенно чистым. Затем я услышала пение Ангелов, оно было нежным и прекрасным. Когда дева осознала, что уже родила Своего Младенца, она тут же стала молиться Ему: Ее голова склонилась и руки скрестились на груди. С величайшим почтением и благоговением Она сказала Ему: ”Слава Тебе, Мой Бог, Мой Господь, Мой Сын”».
Живопись прекрасна ещё и тем, что может научить человека смотреть на тварный мир без хищного оскала, оставляя его перед реальностью, в которой ничего нельзя сорвать и надкусить, в которой глаза не становятся орудием. У Шардена зачастую вещи — та же часть целого, песня, из которой слов не выкинешь. Здесь же играет новыми красками слово целомудрие — хорошая картина целомудренна в том смысле, в котором способна сохранить мудрый взгляд на мир как на целое. Предельно целомудренным был Брейгель. Высота — целокупность движения стены и фрески.
Мы мельчаем даже в том, что любим фотографировать и вырезать детальки из полотен, когда-то собранных в единое связное средоточие сущего. Вот здесь мне особенно нравится то, а здесь мне нравится это. Но всё-таки, подобное обращение внимание как жест оставляет нам по крайней мере возможность входа в эту мгновенную и единожды во времени данную целиком реальность. Страшно другое: когда, заговаривая о натюрморте, говорят, дескать, так написано, что хочется надкусить. По будто бы доброй невинности сами не ведаем, что желаем приобщиться к смерти.
Мы мельчаем даже в том, что любим фотографировать и вырезать детальки из полотен, когда-то собранных в единое связное средоточие сущего. Вот здесь мне особенно нравится то, а здесь мне нравится это. Но всё-таки, подобное обращение внимание как жест оставляет нам по крайней мере возможность входа в эту мгновенную и единожды во времени данную целиком реальность. Страшно другое: когда, заговаривая о натюрморте, говорят, дескать, так написано, что хочется надкусить. По будто бы доброй невинности сами не ведаем, что желаем приобщиться к смерти.