Можно что угодно говорить про вред от героизации войны, но такое детство звучит гораздо интереснее, чем то, что было у любого из нас.
Народы Севера с большой предусмотрительностью и мудростью научают юношей военному искусству, необходимому для взятия крепостей, и такие упраженния сами по себе привлекают и вдохновляют молодых, однако делается это без кровопролития и опасности для жизни.
В зимнее, обильное снегом время, юноши под руководством старейшин, собираюся на каком-либо высоком месте, нагребают огромную гору снега и, кропотливо трудясь, возводят стены снежного замка со всеми передовыми укреплениями, бойницами и воротами, при этом они постоянно поливают возводимое строение водой, чтобы снег затвердел. Оттого стены снежной крепости становятся настолько твердыми, что могут выдержать не только удары палками, но и металлическими ядрами и даже стенобитными орудиями, если таковые будут применяться. Когда все приготовления окончены, юноши разделяются на два отряда: одни будут защищать крепость, другие — брать ее приступом. Белоснежно сверкающие стены крепости окружают черными или темными стягами, или зелеными кустами можжевельника — под этими знаменами юноши будут сражаться, но сражаться не за деньги, а единственно за похвалу старших, причем единственным их оружием будут снежные шары, которые они бросают друг в друга.
Если же кто-нибудь завернет в снежный шар камень, кусок железа или дерева, или даже льдинку, того ожидает суровое наказание: погружение обнаженным в ледяную воду. Иногда осаждающие, подобно кроликам, роют под снегом ходы, чтобы проникнуть в крепость и принудить защитников покинуть свои позиции. Рукопашная схватка обычно длится недолго, знамя противника захватывается, и проигравшая сторона сдается, но, если это возможно, сражение возобновляется уже в самой крепости, и тогда проигравшая сторона может даже восторжествовать.
В этих снежных играх, показывая свое мастерство публике, юноши действуют еще более упорно, чем если бы они сражались за родину, за обычаи и законы, за родные очаги (как говорится pro aris et focis). Убоявшихся схватки или убежавших с поля сражения ловят и наказывают, заталкивая за воротник большое количество снега. Им не позволяют наслаждаться зрелищем, а прогоняют, выкрикивая вслед оскорбления и насмешки. В следующий раз наказанные таким образом юноши ведут себя, как герои и с честью защищают замок или смело идут на приступ.
— Олаф Магнус. История северных народов (пер. Я. Лапатки).
Народы Севера с большой предусмотрительностью и мудростью научают юношей военному искусству, необходимому для взятия крепостей, и такие упраженния сами по себе привлекают и вдохновляют молодых, однако делается это без кровопролития и опасности для жизни.
В зимнее, обильное снегом время, юноши под руководством старейшин, собираюся на каком-либо высоком месте, нагребают огромную гору снега и, кропотливо трудясь, возводят стены снежного замка со всеми передовыми укреплениями, бойницами и воротами, при этом они постоянно поливают возводимое строение водой, чтобы снег затвердел. Оттого стены снежной крепости становятся настолько твердыми, что могут выдержать не только удары палками, но и металлическими ядрами и даже стенобитными орудиями, если таковые будут применяться. Когда все приготовления окончены, юноши разделяются на два отряда: одни будут защищать крепость, другие — брать ее приступом. Белоснежно сверкающие стены крепости окружают черными или темными стягами, или зелеными кустами можжевельника — под этими знаменами юноши будут сражаться, но сражаться не за деньги, а единственно за похвалу старших, причем единственным их оружием будут снежные шары, которые они бросают друг в друга.
Если же кто-нибудь завернет в снежный шар камень, кусок железа или дерева, или даже льдинку, того ожидает суровое наказание: погружение обнаженным в ледяную воду. Иногда осаждающие, подобно кроликам, роют под снегом ходы, чтобы проникнуть в крепость и принудить защитников покинуть свои позиции. Рукопашная схватка обычно длится недолго, знамя противника захватывается, и проигравшая сторона сдается, но, если это возможно, сражение возобновляется уже в самой крепости, и тогда проигравшая сторона может даже восторжествовать.
В этих снежных играх, показывая свое мастерство публике, юноши действуют еще более упорно, чем если бы они сражались за родину, за обычаи и законы, за родные очаги (как говорится pro aris et focis). Убоявшихся схватки или убежавших с поля сражения ловят и наказывают, заталкивая за воротник большое количество снега. Им не позволяют наслаждаться зрелищем, а прогоняют, выкрикивая вслед оскорбления и насмешки. В следующий раз наказанные таким образом юноши ведут себя, как герои и с честью защищают замок или смело идут на приступ.
— Олаф Магнус. История северных народов (пер. Я. Лапатки).
вообще конечно
Можно что угодно говорить про вред от героизации войны, но такое детство звучит гораздо интереснее, чем то, что было у любого из нас. Народы Севера с большой предусмотрительностью и мудростью научают юношей военному искусству, необходимому для взятия крепостей…
[Гравюра из книги Historia de Gentibus Septentrionalibus Олафа Магнуса. 1555]
Выяснилось, что самое прекрасное описание новогоднего похмелья принадлежит китайскому поэту XI века — Су Ши.
Новогоднею ночью
холод, ветер и снег.
Прояснилось наутро,
можно оставить ночлег.
Зябну от ветра,
с вечера во хмелю.
На лошади тощей
покачиваюсь, дремлю.
Рассвет, полумрак —
дуновенья ветра легки.
Снежинки последние
падают, как лепестки.
С лошади слез,
вина нацедил и пью, —
Жалко: никто
не разделит благость мою.
Всего лишь миг —
снова затишья нет.
Снег повалил,
в облаках сомкнулся просвет.
Как перья гусиные,
грива коня бела.
На сказочной птице
странствую — ну и дела!
(перевод Е.В. Витковского)
— Кацусика Хокусай. Китайский чиновник остановился на мосту, чтобы полюбоваться снегом. 1834-5]
Новогоднею ночью
холод, ветер и снег.
Прояснилось наутро,
можно оставить ночлег.
Зябну от ветра,
с вечера во хмелю.
На лошади тощей
покачиваюсь, дремлю.
Рассвет, полумрак —
дуновенья ветра легки.
Снежинки последние
падают, как лепестки.
С лошади слез,
вина нацедил и пью, —
Жалко: никто
не разделит благость мою.
Всего лишь миг —
снова затишья нет.
Снег повалил,
в облаках сомкнулся просвет.
Как перья гусиные,
грива коня бела.
На сказочной птице
странствую — ну и дела!
(перевод Е.В. Витковского)
— Кацусика Хокусай. Китайский чиновник остановился на мосту, чтобы полюбоваться снегом. 1834-5]
Новогодние развлечения Корнея Чуковского в стране Советов. 1921 год.
Вообще, удивительно насколько быстро могут быть вытоптаны из почвы народной жизни даже самые фундаментальные ритуалы и традиции, связанные со смертью и погребением покойников. Насколько же всё это на самом деле хрупко.
Вообще, удивительно насколько быстро могут быть вытоптаны из почвы народной жизни даже самые фундаментальные ритуалы и традиции, связанные со смертью и погребением покойников. Насколько же всё это на самом деле хрупко.
вообще конечно
Новогодние развлечения Корнея Чуковского в стране Советов. 1921 год. Вообще, удивительно насколько быстро могут быть вытоптаны из почвы народной жизни даже самые фундаментальные ритуалы и традиции, связанные со смертью и погребением покойников. Насколько…
1-ое января. Я встречал Новый Год поневоле. Лег в 9 час. — не заснуть. Встал, оделся, пошел в столовую, зажег лампу и стал корректировать Уитмэна. <…> Был Борис Каплун — в желтых сапогах, — очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений.
— Не поехать ли в крематорий? — сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ»?
— А покойники есть? — спросил кто-то.
— Сейчас узнáю.
Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников.
— Едем! — крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались.
<…> Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные.
<…> К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. Покуда его искали, дежурный инженер уверял нас, что через 20 минут все будет готово. Мы стоим у печи и ждем. Лиде холодно — на лице покорность и скука. Есть хочется невероятно. В печи отверстие, затянутое слюдой, — там видно беловатое пламя — вернее, пары — напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах.
Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб. Там лежал — пятками к нам — какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то».
— Странно, что записка! — говорил впоследствии Каплун. — Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.
В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать.
— Скоро ли? Поскорее, пожалуйста.
— Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем.
<…> Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев.
<…> Наконец, молодой строитель печи крикнул: — Накладывай!— похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы пo-очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей.
<…> кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки.
[Корней Чуковский. Дневники 1901-1921. Т. 11. С. 312-314]
— Не поехать ли в крематорий? — сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ»?
— А покойники есть? — спросил кто-то.
— Сейчас узнáю.
Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников.
— Едем! — крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались.
<…> Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные.
<…> К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. Покуда его искали, дежурный инженер уверял нас, что через 20 минут все будет готово. Мы стоим у печи и ждем. Лиде холодно — на лице покорность и скука. Есть хочется невероятно. В печи отверстие, затянутое слюдой, — там видно беловатое пламя — вернее, пары — напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах.
Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб. Там лежал — пятками к нам — какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то».
— Странно, что записка! — говорил впоследствии Каплун. — Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.
В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать.
— Скоро ли? Поскорее, пожалуйста.
— Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем.
<…> Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев.
<…> Наконец, молодой строитель печи крикнул: — Накладывай!— похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы пo-очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей.
<…> кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки.
[Корней Чуковский. Дневники 1901-1921. Т. 11. С. 312-314]
Всех с рождеством Христовым! В наших краях звезда Вифлеема на ёлке сменилась советской, и дети теперь не знают, что подарки приносят волхвы, а не гуттаперчевый дедушка из рекламы Кока-Колы. Многие из нас, лишенные традиции, преемственности, в эти дни ищут Христа в сердце своем, как бы трудно это ни было. Пускай наш с вами грубый, неотесанный, ветхий мир снова станет вертепом. Даже если он позабудет тысячелетнюю свою историю, даже если не останется ничего, даже если мир погрузится в бесконечную ночь — младенец придет в него так, как и пришел однажды. В ночи и безвестности.
Довольно поздний культ Мадонны дель Парто — беременной Марии, пришёл в Италию в конце XIII века. Вот, к примеру, знаменитая фреска Пьеро делла Франческа: шатер, платье и чрево Марии — это многослойный ковчег, несущий святыню.
Чувство тайны сохраняется благодаря невидимости божественного плода, и в то же время физическая данность факта беременности, подобной той, через которую проходит и самая простая из женщин, возвращали миру чудо, присутствие Бога в нем. Мария здесь не только счастливая женщина на сносях, она подобна дарохранительнице, и тело её — обитель тайны.
Антонио Венециано и Таддео Гадди, XIV век.
Антонио Венециано и Таддео Гадди, XIV век.
В Германии и Франции образы были не столь изысканны и созерцательны. За Альпами в ходу был другой тип, более наглядный и, порой, пугающе прямолинейный. Это «Vierge ouvrante» - открывающаяся Дева. Как видите, створки приоткрывают не фигуру младенца, что было бы слишком вульгарно и натуралистично, но символическое изображение судьбы Бога и человека — Распятие и Троица. Обратите внимание на руки Марии, она как бы распахивает собственными усилиями мир, зарожденный в ней.