Вообще-то я ненавижу ненавижу свою речь. Это грузный, сам собою ведомый, ослепший тепловоз на энтропийной тяге, намертво навсегда застрявший в инерциальной системе отсчёта. Слова, которые рождаются не сердцебиением, невесело лопаются под колёсами. ~~вы можете только смотреть. Или как Бастор Китон сидеть на железной решётке с тяжелой шпалой на брюхе, комично дёргая ногами, расчищая путь этой речи, позорной и позорящей, не могущей остановиться. Я мечтаю забыть эту речь, и вообще всю речь, сбросить последнее имя и отдать свой язык в жертву голубой и прозрачной прозе воздуха. Чего, конечно, никогда не случится.

В Пустозерской тюрьме после вторичного урезания языка Епифаний две недели плачет и молится всем святым и Господу с просьбой вернуть ему язык, потому как нечем ему теперь возрадоваться и восхвалить Бога. «Господи, свет мой, — причитает он, — куды язык ты мой дел? Ниж сердце мое не веселится, но плачет, и язык мой не радуется, и нету его во устах моих». После столь экспрессивных слезных молитв и причитаний было ему видение. Он — на просторном прекрасном поле («и дивлюся красоте и величеству поля»), а на воздухе перед ним «лежат» два его языка — один отсеченный в Москве, другой — в Пустозерске. Последний «зело краснешенек». Епифаний взял его, «дивяся много красоте его и живости его». После этого видения язык опять отрос у мученика за веру.

[Бычков В. Русская средневековая эстетика XI–XVII века. 1995]

Холодный тонкий снег, прорезающий темноту — моё любимое состояние света.

Северное сияние есть особый мир, населенный погибшими насильственной смертью; красноватый отсвет есть их пролитая кровь, а лучистые переливы — души, играющие в мяч головой моржа.

[СВ Азия. Чукчи]

Медведи происходят от человека, который сошел с ума, так как не мог заплатить долги, и ушел в горы.

[Иран – Средняя Азия. Дарды]

Очень длинное название составного блюда из Аристофана. Пиотровский гениально переводит как «кулебяка».

[Из древнегреческого словаря]

Луна или утренний снег...
Любуясь прекрасным, я жил как хотел.
Вот так и кончаю год.
— Басё

К Господу отошла испанская старушка, которая когда-то довольно нелепо отреставрировала образ Христа, чем и прославилась в этом мире. Мне сразу вспомнилась история с раскопок про одного карачаевского мальчика. В 90-е годы вместе со всеми он бегал играть в Сентинский храм, который, как и всё на Кавказе, стоит на высокой горе. Храм этот аланский и очень древний, до своего запустения он был богато украшен фресками, от которых сегодня почти ничего не осталось — мусульмане не слишком зорко следят за христианским наследием. Так или иначе, Санды (кажется, так звали этого мальчика) увидел эти образы и они так его поразили, что он решил спасти их от окончательной гибели. Он раздобыл краску и начал переписывать фрески. Поняв, что его умение немного не дотягивает до искусства древних мастеров, внизу стены он оставил извинительную подпись — Не могу Санды.

Подпись эту с тех пор давно забелили и она пропала, а вот фрески его остались, и это удивительно, что их никто не трогает, как не трогает и того испанского Иисуса, за сохранение которого в своё время вступился весь мир. Понятно, что именно здесь задевает людей, нельзя просто так отмахнуться от искренности и душевного порыва, который ощущается тем сильнее, чем наивнее и примитивнее результат. И в том, и в другом случае, и у старушки, и у ребёнка, вышло что-то очень похожее, как похожи многие детские рисунки. Но мне нравится думать, что это вышло не случайно, что, может быть, Бог, который действует через нас, действительно такой, что он округлый, он одновременно очень геометрический и пушистый, что он существует между линией и пятном, между абстракцией и живоподобием, между светлой волей и её (ведь всегда) неудачным воплощением.

Пьяницы спорят, кто самый трезвенник и быстрее всех пьянеет: 1) от одной рюмки; 2) от одного глотка; 3) достаточно губу обмочить; 4) от винной гущи; 5) от запаха алкоголя; 6) от пирожка (ведь он тоже из риса как и водка); 7) от вида пирожков; 8) от вида бритой головы, похожей на пирожок.

[Китай. Ханьцы]

И тогда я спросил отца про газеты. А что — газеты? — отозвался отец. И я сказал: ты все время читаешь газеты. Да, читаю, — отвечал он, — газеты читаю, ну и что же. А разве там ничего не написано? — спросил я. Почему ж, сказал отец, — там все написано, что нужно — то и написано. А если, — спросил я, — там что‑то написано, то зачем же читать: негодяи же пишут. И тогда отец сказал: кто негодяи? И я ответил: те, кто пишут. Отец спросил: что пишут? И я ответил: газеты. Отец молчал и смотрел на меня, я же смотрел на него, и мне было немного жаль его, потому что я видел, как он растерялся, и как по большому белому лицу его, как две черные слезы, ползли две большие мухи, а он даже не мог смахнуть их, поскольку очень растерялся. Затем он тихо сказал мне: убирайся, я не желаю тебя видеть, сукин ты сын, убирайся куда хочешь. Дело было на даче. Я выкатил из сарая велосипед, привязал к раме сачок и поехал по дорожке нашего сада. В саду уже зрели первые яблоки, и мне казалось, я видел, что в каждом из них сидят черви и без устали грызут наши, то есть отцовы, плоды. И я думал: явится осень, а собирать в саду будет нечего, останется одна гниль. Я ехал, а сад все не кончался, ибо ему все не было конца, а когда конец наступил, я увидел перед собой забор и калитку, и у калитки стояла мама. Добрый день, мама, — крикнул я, — как ты сегодня рано с работы! Бог с тобой, с какой работы, — возражала она, — я не работаю с тех пор, как ты пошел в школу, скоро четырнадцать лет. А, вот как, — сказал я, — значит, я просто-­напросто забыл, я слишком долго мчался по саду, наверное, все эти годы, и многое вылетело из головы.

[Из Саши Соколова]