— Дорогой, почему ты плачешь? Ты ведь собирался читать всего лишь биографию Герцена.
— Да, всего лишь биографию Герцена.

Тетрадь Троцкого, посвящённая Гегелю, обрывается на слове «процесс» и стоящей за ним запятой. Иногда Абсолютному духу для самораскрытия требуется не так уж и много места.

[из русского словаря]

Небо сегодня как маслянистое пирожное, которое потом долго остаётся тонкой восковой плёнкой на языке, будто неясное и неудобное воспоминание.
(из дневника наблюдения за облаками)

Из оглавления к автобиографии Соломона Маймона.

Большую половину жизни Декарт отбивался от упреков в безбожии, что понятно — естественный свет разума, в котором, по картезианскому убеждению, человек должен увидеть мир, не предполагает ни обязательного чтения писания, ни исполнения ритуалов. Человечеству Декарт оставляет голого Бога, не прикрытого никакими догматами, да и Бог ли это теперь? Чтобы побороть сомнения (свои собственные?) Декарт тратит десятки страниц на Его обнаружение, придумывает онтологическое доказательство Его бытия, спорит о Нём в письмах, будто не зная, что уже раскочегарил деистическую машину, отрезающую Бога от своего творения.

В поисках истины Декарт заходит далеко. Достоверное знание требует опоры — простой и очевидной, как камень посреди мирового болота. Опора эта обнаруживается Декартом в мыслящем Я, том самом cogito, о котором знает каждый, кто философию Нового времени видел хотя бы из окна. Чтобы нащупать эту опору Декарт вводит в своё рассуждение фигуру Злокозненного гения — существа с практически безграничными возможностями мухлевать и водить нас за нос. Любой опыт, любой принцип может быть подменён им таким образом, что человеку невозможно будет понять, происходит ли с ним всё во сне или наяву. В мире, который управляется этим демиургом, нет ничего достоверного и всё требует сомнения.

В этом рассуждении Декарт противопоставляет Злокозненного гения Богу. И именно Бог оказывается спасительным условием достоверности нашего самосознания. Ведь как ни пытайся подсовывать человеку фальшивый опыт, как ни путай верх и низ, остаётся то, что спутать невозможно, а именно само событие мышления. Я могу сомневаться в том, что мыслю правильно, но в том, что мыслю Я, сомневаться я не могу. Доподлинно мыслить мысль значит, тем самым, мыслить то, что истинно. Здесь обмануть себя уже невозможно. У этой замечательной тавтологии есть одно подспудное предположение, которое Декарт разделяет практически со всеми классическими теориями своего времени, а именно, что Бог не может быть обманщиком. С этим мало кто будет спорить и сегодня. Обман противоположен истине, а раз Господь — это и есть истина, тогда, если Бог сам по себе не является обманом, то, конечно, не будет и обманщиком, это его самоограничение, такое же, как и в шутке про бесконечно тяжёлый камень.

У этого, казалось бы, незначительного утверждения есть три совершенно грандиозных следствия.

Во-первых, это означает, что Бог мёртв. Мёртв в прямом смысле, ведь что для нас значит живое присутствие другого существа? Что он может оказаться для нас обманщиком. То есть мы признаём в другом его способность действовать по собственной воле вопреки нашим ожиданиям. Возможность обмана — это решающий признак присутствия. Более того, этот признак и является залогом нашей способности верить и доверять иному субъекту. В этом смысле «верить в Бога» означает не верить в его существование (тогда эта фраза довольно бессмысленна), а верить ему, как мы верим близкому в том, что он по своей воле действует ради нашего блага. Лишая Бога возможности обманывать, он лишается и живой личности, становится лишь формальным условием и обстоятельством существования нашего Я, времени, пространства и прочей априорной ерунды. Такой Бог уже неотличим от правила или закона — так что Кант чуть позже, уже совсем бесстыдно назовёт его «регулятивным принципом».

Но достаточно вспомнить историю жизни Авраама, чтобы увидеть, насколько Бог любит обманывать. И не просто легонько водить за нос, прикалываться и подшучивать, а доводить человеческое сердце до последнего исступления. Зачем ему это нужно? опять же, вопрос веры. В махаянском буддизме есть замечательный принцип «упайя» — уловка, с помощью которой Будда выводит из горящего дома человека, который не понимает, что тот горит. О ноже, занесённым над Исааком можно подумать в том же ключе. Конечно, на представлении о том, что весь мир держится божественным произволом, системы достоверного знания не построишь и природу себе не подчинишь, но действительно ли нам весь этот прогресс и власть над природой нужны без рыцарства веры — вопрос открытый.

Во-вторых, мёртвый Бог, превратившийся в принцип, тут же становится абсолютным повелителем и деспотом для своего творения, неспособным на любовь и милосердие, поскольку это вещи, которые требуют живого участия. Каким бы строгим не был Отец, чадо его всегда может надеяться на милость, как можно надеяться на милость присяжных или судьи, однако у закона мы милости просить не можем, закону можно лишь соответствовать и подчиняться. Мысля высшую власть как безличный принцип, мы по тому же образцу и власть мирскую принимаем как машину по производству запретов и исполнению наказаний. Тот факт, что в политических системах некоторых стран пока остаются ржавые, но еще работающие механизмы, способные учитывать живое присутствие человека, имеющего хоть какое-то самостоятельное существование вне тела суверена, места, где власть ещё может посмотреть в глаза подвластному — это чудо, источником которого является поистине мистическая прозорливость отдельных мыслителей, по совпадению обладавших ещё и политической волей.

Ну и в-третьих. Если Бог отрезан от своего творения, то роль обманщика должна отводиться кому-то другому. Декарт не зря вводит фигуру злого демона, ведь действительно, кому как не дьяволу теперь отдаётся мир для бесконечного обмана. Уже Мильтон, почти современник Декарта, показывает Сатану, как грандиозно гордую личность, в клопштоковской Мессиаде дьявол однозначно заслуживает сочувствия, у романтиков он вообще становится прекрасным героем, который силой своей личности противостоит обезличенному мировому порядку. Фауст, который решает, что разорвать договор с дьяволом было бы нечестно — тут самый яркий пример. Там, где божественная правда становится нерушимым принципом, дьявол начинает требовать к себе морального и человеческого отношения. Вочеловечиваться.

Многим мировым традициям было хорошо известно, что Сатана, в том или ином виде, есть просто персонификация нашего собственного Я, постулированная индивидуальность. Я и есть главный обманщик, который постоянное децентрирует собственное существование. Когда мы говорим «взять себя в руки» или «владеть собой» мы предполагаем, что есть некто внутри нас, кто владеет, и некто, подчинённый ему. Для того, чтобы противостоять обману, человек может выделить часть собственного Я во вне, в мир внешний, объективировать себя в демоническом образе обманщика, как это сделал и Декарт, чтобы потом поймать этого демона за руку. Но это не отменяет того, что источником образа остаётся наша собственная душа. Когда апостол Павел пишет: «И уже не я живу, но живёт во мне Христос», он имеет в виду отказ от собственного Я и полное доверие живому Богу, который не лишая человека субъектности, действует через него. Там, где Бог обманывал человека ради его спасения, Сатана (то есть мы сами) обманываемся на погибель.

Вообще-то я ненавижу ненавижу свою речь. Это грузный, сам собою ведомый, ослепший тепловоз на энтропийной тяге, намертво навсегда застрявший в инерциальной системе отсчёта. Слова, которые рождаются не сердцебиением, невесело лопаются под колёсами. ~~вы можете только смотреть. Или как Бастор Китон сидеть на железной решётке с тяжелой шпалой на брюхе, комично дёргая ногами, расчищая путь этой речи, позорной и позорящей, не могущей остановиться. Я мечтаю забыть эту речь, и вообще всю речь, сбросить последнее имя и отдать свой язык в жертву голубой и прозрачной прозе воздуха. Чего, конечно, никогда не случится.

В Пустозерской тюрьме после вторичного урезания языка Епифаний две недели плачет и молится всем святым и Господу с просьбой вернуть ему язык, потому как нечем ему теперь возрадоваться и восхвалить Бога. «Господи, свет мой, — причитает он, — куды язык ты мой дел? Ниж сердце мое не веселится, но плачет, и язык мой не радуется, и нету его во устах моих». После столь экспрессивных слезных молитв и причитаний было ему видение. Он — на просторном прекрасном поле («и дивлюся красоте и величеству поля»), а на воздухе перед ним «лежат» два его языка — один отсеченный в Москве, другой — в Пустозерске. Последний «зело краснешенек». Епифаний взял его, «дивяся много красоте его и живости его». После этого видения язык опять отрос у мученика за веру.

[Бычков В. Русская средневековая эстетика XI–XVII века. 1995]

Холодный тонкий снег, прорезающий темноту — моё любимое состояние света.

Северное сияние есть особый мир, населенный погибшими насильственной смертью; красноватый отсвет есть их пролитая кровь, а лучистые переливы — души, играющие в мяч головой моржа.

[СВ Азия. Чукчи]

Медведи происходят от человека, который сошел с ума, так как не мог заплатить долги, и ушел в горы.

[Иран – Средняя Азия. Дарды]

Очень длинное название составного блюда из Аристофана. Пиотровский гениально переводит как «кулебяка».

[Из древнегреческого словаря]

Луна или утренний снег...
Любуясь прекрасным, я жил как хотел.
Вот так и кончаю год.
— Басё