Вчера вновь побывал в городе Ливны Орловской области, посетил на этот раз краеведческий музей, особенно известный своим залом Сергея Булгакова. Зал этот был создан при помощи русиста и филолога Никиты Струве, известного издателя «тамиздата», по сути сохранившего для нас культуру русского зарубежья. Как объяснил сотрудник музея Максим, благодаря Струве у музея наконец-то появилось нормальное подобающее здание: до того он находился в подвале многоквартирного дома. По словам Максима, когда Струве в 90-е обратился к краеведческому музею с идеей создания экспозиции о Булгакове, в руководстве спросили: «А кто это?» Теперь в распоряжении музея мебель Булгакова из Парижа, а также некоторые его письма и рукописи. Я не специалист, поэтому не знаю, насколько ценны хранящиеся здесь материалы, но, я думаю, место представляет интерес. Текст — из сборника работ Булгакова «Моя Родина. Избранное», составленного при участии музея и подаренного мне Максимом.
#булгаков
#булгаков
❤8
Только в играх правила рождают веселье. В обычной жизни веселье — это исключение из правил. Как правило, оно вообще-то не весело. Вообще-то это удивительно, что в мире можно вдруг увидеть что-то веселое. За всякий момент веселья в мире стоит быть благодарным. Хорошая шутка — один из лучших подарков, который мы можем сделать другому. Поэтому в хорошем гейм-дизайне, наверное, есть доля волшебства.
(Решил попробовать себя в жанре странных афоризмов где-то между Беньямином, Ницше и Эпиктетом)
#афоризмы
(Решил попробовать себя в жанре странных афоризмов где-то между Беньямином, Ницше и Эпиктетом)
#афоризмы
😁5👍1
Кстати, да, буду переводить на русский Маркуса Габриэля, ура!
❤7👍1
Forwarded from «Лёд»🔹Издательский проект
Готовим к изданию в 2024 книгу одного современного философа...
Маркус Габриэль // Нравственный прогресс в темные времена
В своей обстоятельной книге Габриэль делает смелое для современности утверждение: в мире все же существуют универсальные моральные принципы, распространяющиеся на все культуры и народы. Развивая теорию «Нового морального реализма», Габриэль вдыхает новую жизнь в идею о том, что задача человечества на нашей планете состоит в том, чтобы способствовать моральному прогрессу.
Как именно? Узнаем в следующем году.
А пока передадим слово Алексею Салину, которого мы попросили перевести книгу:
«Маркус Габриэль — один из самых талантливых философов Германии. В 2009 году, в возрасте 29 лет, он уже получил должность профессора в Боннском университете и стал соавтором звезды современной философии Славоя Жижека. Среди несомненных достоинств работ Габриэля — ясность изложения, изящество стиля и та легкость, с которой он совмещает в своих работах темы аналитических и континентальных философов».
Маркус Габриэль // Нравственный прогресс в темные времена
В своей обстоятельной книге Габриэль делает смелое для современности утверждение: в мире все же существуют универсальные моральные принципы, распространяющиеся на все культуры и народы. Развивая теорию «Нового морального реализма», Габриэль вдыхает новую жизнь в идею о том, что задача человечества на нашей планете состоит в том, чтобы способствовать моральному прогрессу.
Как именно? Узнаем в следующем году.
А пока передадим слово Алексею Салину, которого мы попросили перевести книгу:
«Маркус Габриэль — один из самых талантливых философов Германии. В 2009 году, в возрасте 29 лет, он уже получил должность профессора в Боннском университете и стал соавтором звезды современной философии Славоя Жижека. Среди несомненных достоинств работ Габриэля — ясность изложения, изящество стиля и та легкость, с которой он совмещает в своих работах темы аналитических и континентальных философов».
👍11🤗1
Заслуживает внимания сборник под названием «Россия как цивилизация: идеологические дискурсы в политике, медиа и академии» 2020 г. В своем введении к сборнику редакторы указывают на то, что тренд к использованию понятия «цивилизации» в правоконсервативных дискурсах касается не только лишь России. Упор на идею цивилизации характерен как для Путина, так и для Трампа. Но в случае России мы имеем своих особых героев и исторические перипетии. Среди них – возникновение, например, в 90-е гг. культурологии как отдельной дисциплины, задача которой и состояла в изучении разных цивилизаций. Любопытно и то, что до вплетения «цивилизации» в речи Путина это понятие еще в 90-е гг. активно использовалось Зюгановым для противостояния вестернизации и обоснования необходимости защиты российских интересов на утраченных ею территориях. Сборник выглядит многообещающе, о каждой статье расскажу отдельно.
#цивилизация
#цивилизация
👍3
Вышла последняя из переведенных мной книг Бён-Чхоль Хана, «Кризис повествования». Видимо, на грядущем non-fiction ее уже можно будет и ручками потрогать! Книга, пожалуй, больше всего интересна критикой формата сториз в социальных сетях, сводящих сторителлинг к сториселлингу и переводящих истории в информацию. Тем не менее, мне кажется, Хан недостаточно четко ответил на вопрос, кризисом чего является нынешний кризис нарративов – кризисом пере- или недопроизводства. И, если проблема в том, что в условиях перепроизводства одинаковых историй нам не хватает чего-то особенного, то стоило бы подумать, какими чертами сегодня должны обладать действительно подрывные нарративы. А это, как мне кажется, автор разобрал недостаточно хорошо.
#переводы
#переводы
👍9🔥4❤3
Прочитал у Игоря Чубарова пост, в котором он критикует идеи Бён-Чхоль Хана о досуге и созерцании. Мне кажется показательным, что в своей критике Чубаров переходит от чаемых Ханом досуга и созерцания к лени, как если бы они были синонимами. В действительности, лень — это превращенная форма досуга и созерцательной жизни в условиях, когда вся наша деятельность должна сводиться к труду, работе над собой и достигаторству. Для созерцательной жизни нужно огромное усилие, а не леность, я об этом упоминал в беседе с Алексеем Соловьевым. Неслучайно Хан упоминает шабат как пример созерцательности и способности-не-мочь: соблюдение шабата требует огромных сил и напряжения. И как раз в условиях, когда вся наша жизнь посвящена выполнению каких-то KPI и достижениям, досуг сводится к тому, чтобы выдохнуть, прийти в себя и идти вкалывать заново.
В работе «Запах времени», наиболее обстоятельной, по моему мнению, Хан ясно пишет, что его позиция состоит в необходимости опосредования деятельной жизни созерцательной, чтобы наша жизнь не сводилась к работе. Речь не о простом бездельи. Если говорить совсем просто, речь идет о переворачивании отношений между работой и досугом. Необходимо стремиться не отдыхать эффективнее, чтобы плодотворнее работать, а наоборот — работать ровно столько, сколько нужно для свободного времяпрепровождения, когда наконец можно побыть собой. Книжечку почитать, кинцо посмотреть, в театр сходить, на природу с друзьями выехать (на ту, что, конечно, не сводится к фоточкам в соцсетях, запрещенным или нет), заняться творчеством, словить классную идею.
Так что речь здесь идет прежде всего о том, чтобы заниматься работой для получения удовольствия и для самого себя. Тут вполне подойдет банальная истина: «занимайся тем, что ты любишь, и ты никогда не будешь работать». Тайная загадка этой формулы в том, что это вообще-то большое дело — понять, что ты действительно любишь, и заниматься этим из любви к самому себе в той форме, в которой ты это любишь. Во всяком случае, это проблема как раз в обществе достигаторства, которое требует от нас соответствия какому-то идеальному образу эффективного профессионала, а не любви к себе. (Кстати, именно обо всем этом я писал когда-то, рассуждая о практиках эффективности и достигаторства здесь и здесь.)
И поэтому в корне неверно говорить о том, что созерцательная жизнь и досуг навредят Другому. У меня в жизни был период, когда я реально не получал удовлетворение от работы преподавателем, когда я совершенно реально выгорел. Как я понял потом благодаря психологу, это произошло как раз из-за того, что в своей работе я руководствовался не любовью к себе и к своему делу, а жаждой получить признание от другого, то есть от студентов и работодателей, которых нарциссически сводил к зеркалу для самого себя. Вспоминая сейчас этот период своей жизни, я понимаю, что мог бы дать этим студентам гораздо больше, если бы работал ради любви к самому себе и кайфа, а не ради соответствия некоему странному образу самого себя. Так что любовь к Другому возможна как раз только в том случае, если твой труд подчинен жажде любви к себе и созерцательному пониманию самого себя. Только в том случае, если ты трудишься не ради эффективности и KPI, а ради того, чтобы увеличить качество своего и чужого досуга. Только если ты трудишься не для того, чтобы создать свою самооценку, а потому что у тебя с самооценкой все в порядке.
Повторим еще раз простую истину: если нужно возлюбить ближнего, как самого себя, вначале нужно научиться любить самого себя.
(А об этом я писал в своих постах о любви: тут и тут.)
В работе «Запах времени», наиболее обстоятельной, по моему мнению, Хан ясно пишет, что его позиция состоит в необходимости опосредования деятельной жизни созерцательной, чтобы наша жизнь не сводилась к работе. Речь не о простом бездельи. Если говорить совсем просто, речь идет о переворачивании отношений между работой и досугом. Необходимо стремиться не отдыхать эффективнее, чтобы плодотворнее работать, а наоборот — работать ровно столько, сколько нужно для свободного времяпрепровождения, когда наконец можно побыть собой. Книжечку почитать, кинцо посмотреть, в театр сходить, на природу с друзьями выехать (на ту, что, конечно, не сводится к фоточкам в соцсетях, запрещенным или нет), заняться творчеством, словить классную идею.
Так что речь здесь идет прежде всего о том, чтобы заниматься работой для получения удовольствия и для самого себя. Тут вполне подойдет банальная истина: «занимайся тем, что ты любишь, и ты никогда не будешь работать». Тайная загадка этой формулы в том, что это вообще-то большое дело — понять, что ты действительно любишь, и заниматься этим из любви к самому себе в той форме, в которой ты это любишь. Во всяком случае, это проблема как раз в обществе достигаторства, которое требует от нас соответствия какому-то идеальному образу эффективного профессионала, а не любви к себе. (Кстати, именно обо всем этом я писал когда-то, рассуждая о практиках эффективности и достигаторства здесь и здесь.)
И поэтому в корне неверно говорить о том, что созерцательная жизнь и досуг навредят Другому. У меня в жизни был период, когда я реально не получал удовлетворение от работы преподавателем, когда я совершенно реально выгорел. Как я понял потом благодаря психологу, это произошло как раз из-за того, что в своей работе я руководствовался не любовью к себе и к своему делу, а жаждой получить признание от другого, то есть от студентов и работодателей, которых нарциссически сводил к зеркалу для самого себя. Вспоминая сейчас этот период своей жизни, я понимаю, что мог бы дать этим студентам гораздо больше, если бы работал ради любви к самому себе и кайфа, а не ради соответствия некоему странному образу самого себя. Так что любовь к Другому возможна как раз только в том случае, если твой труд подчинен жажде любви к себе и созерцательному пониманию самого себя. Только в том случае, если ты трудишься не ради эффективности и KPI, а ради того, чтобы увеличить качество своего и чужого досуга. Только если ты трудишься не для того, чтобы создать свою самооценку, а потому что у тебя с самооценкой все в порядке.
Повторим еще раз простую истину: если нужно возлюбить ближнего, как самого себя, вначале нужно научиться любить самого себя.
(А об этом я писал в своих постах о любви: тут и тут.)
❤10👍8👌4
Да, кстати, разумеется, сложность заниматься тем, что ты любишь, да еще и в той форме, в которой ты любишь, заключается не только в образе эффективного профессионала, к которому мы должны стремиться. Дело, конечно, еще и в более широком контексте современного капитализма, из которого этот образ возникает. В этих условиях «заниматься тем, что ты любишь, и ты никогда не будешь работать» — это очень мощный императив, куда более сложный чем призыв быть предпринимателем самого себя. Во многих условиях он предполагает отказ, умение сказать «нет», в том числе и каким-то своим «импульсам». Именно поэтому я вслед за Ханом и говорю, что досуг требует сил, это не просто безделье. Это во многом киническая практика. Поэтому тут как раз и можно увидеть различие между заботой о себе, направленной на свободу, и экспроприацией подобных практик неолиберальными институтами.
Если дальше размышлять над сказанным в контексте работ Хана, то показателен его разбор гегелевской диалектики раба и господина в «Запахе времени». Раб становится рабом из-за того, что он слишком привязан к голой жизни, неспособен пойти на смерть ради хорошей жизни, подпадает под влияние господина и трудится на него. Далее раб понимает, что господин господствует только потому, что он ему подчиняется, и за счет своего труда освобождается от его господства, но, поскольку его освобождение было связано именно с трудом, свободный раб так и остается рабом, он интроецирует господина внутрь себя и предъявляет к себе постоянные требования, не освобождаясь, а становясь господином-рабом или рабом-господином. Это происходит в неолиберальном обществе достижений (а равно происходило и в трудовом Советском обществе, конечно, разными методами, с помощью разных техник власти).
Интересно, что сам Хан не пишет о том, как было бы нужно рабу выйти из этой диалектики, чтобы освободиться, хотя вывод из его же оптики вполне прослеживается. Если диалектика тотальна, и синтез должен включить в себя все аспекты противоположностей, то освобождение раба должно было бы интроецировать в него не только умение господина господствовать. Господство господина — это свойство, которое есть у господина только относительно, по отношению к рабу. Чем занят господин сам по себе? Наслаждением жизнью и готовностью пойти на смерть ради этого наслаждения.
Поэтому подлинный синтез и освобождение раба должно заключаться не в труде и образовании, а в их подчинении жажде досуга и высших наслаждений, причем именно за это раб должен быть готов пойти в бой не на жизнь, а на смерть. Императив «занимайся только тем, что ты действительно любишь, чтобы не работать» куда более революционен, чем может показаться.
#капитализм #досуг
Если дальше размышлять над сказанным в контексте работ Хана, то показателен его разбор гегелевской диалектики раба и господина в «Запахе времени». Раб становится рабом из-за того, что он слишком привязан к голой жизни, неспособен пойти на смерть ради хорошей жизни, подпадает под влияние господина и трудится на него. Далее раб понимает, что господин господствует только потому, что он ему подчиняется, и за счет своего труда освобождается от его господства, но, поскольку его освобождение было связано именно с трудом, свободный раб так и остается рабом, он интроецирует господина внутрь себя и предъявляет к себе постоянные требования, не освобождаясь, а становясь господином-рабом или рабом-господином. Это происходит в неолиберальном обществе достижений (а равно происходило и в трудовом Советском обществе, конечно, разными методами, с помощью разных техник власти).
Интересно, что сам Хан не пишет о том, как было бы нужно рабу выйти из этой диалектики, чтобы освободиться, хотя вывод из его же оптики вполне прослеживается. Если диалектика тотальна, и синтез должен включить в себя все аспекты противоположностей, то освобождение раба должно было бы интроецировать в него не только умение господина господствовать. Господство господина — это свойство, которое есть у господина только относительно, по отношению к рабу. Чем занят господин сам по себе? Наслаждением жизнью и готовностью пойти на смерть ради этого наслаждения.
Поэтому подлинный синтез и освобождение раба должно заключаться не в труде и образовании, а в их подчинении жажде досуга и высших наслаждений, причем именно за это раб должен быть готов пойти в бой не на жизнь, а на смерть. Императив «занимайся только тем, что ты действительно любишь, чтобы не работать» куда более революционен, чем может показаться.
#капитализм #досуг
👍7❤2
Нация vs цивилизация
Первая из статей в упоминавшемся мной сборнике принадлежит Ольге Малиновой и называется «Нация и цивилизация как шаблоны для конструирования российской идентичности: исторический обзор».
Автор показывает, что дискурс о цивилизации в истории русской политико-философской мысли связан с попыткой осмыслить и выстроить свой национализм в рамках соревнования национализмов 19-20 вв. Использование понятия «нация» в этом контексте наталкивалось на серьезные противоречия. Среди коннотаций термина «нация» – идея гомогенности и равенства ее членов в плане языка и культуры и разделения общей территории, которую населяют члены этой общности. «Цивилизация» в своих коннотациях содержит представление о ведущей этнически-культурной группе, организующей вокруг себя иные группы и распределяющей вовне свое влияние за счет своих идей.
Таким образом, «нация» предполагает образование горизонтально упорядоченного гомогенного сообщества, закрепленного на своей территории, тогда как «цивилизация» предполагает вертикаль, идущую от господствующей группы к другим и притягивающую последние к первой, а равно и экспансию вовне на основе некоторых идеологических принципов. Автор показывает историю соревнования двух понятий в ходе формирования российской идентичности. Если резюмировать вкратце, то принцип «нации» преобладал в те периоды, когда в России преобладал тренд построения либеральной западной демократии (период монархии после революции 1905-1907 года, постсоветская Россия до 2012 года), а «цивилизация» преобладала, когда Россия пыталась построить свой особый национализм в противовес модели Запада, чтобы отвлечь внимание от разнородности культурного и этнического состава населения России и обосновать мощную вертикаль власти и враждебность внешнему миру (СССР и путинская Россия после 2012 года).
Интересно, что автор рассматривает СССР как объединение национального и цивилизационного принципа: нации получают право на самоопределение вплоть до отделения, но объединяются на основе высшей наднациональной идеи – коммунизма. Равно и в ельцинской России изначальное введение принципа «нации» натолкнулось на проблемы внутренней негомогенности в культурах и языках, что вылилось в сепаратистские процессы 90-х. Решением на уровне дискурса стала в том числе довольно парадоксальная формулировка Конституции: «многонациональный народ Российской Федерации», с помощью которой была предпринята попытка опять же построить объединение наций на основе некоего наднационального принципа.
#цивилизация
Первая из статей в упоминавшемся мной сборнике принадлежит Ольге Малиновой и называется «Нация и цивилизация как шаблоны для конструирования российской идентичности: исторический обзор».
Автор показывает, что дискурс о цивилизации в истории русской политико-философской мысли связан с попыткой осмыслить и выстроить свой национализм в рамках соревнования национализмов 19-20 вв. Использование понятия «нация» в этом контексте наталкивалось на серьезные противоречия. Среди коннотаций термина «нация» – идея гомогенности и равенства ее членов в плане языка и культуры и разделения общей территории, которую населяют члены этой общности. «Цивилизация» в своих коннотациях содержит представление о ведущей этнически-культурной группе, организующей вокруг себя иные группы и распределяющей вовне свое влияние за счет своих идей.
Таким образом, «нация» предполагает образование горизонтально упорядоченного гомогенного сообщества, закрепленного на своей территории, тогда как «цивилизация» предполагает вертикаль, идущую от господствующей группы к другим и притягивающую последние к первой, а равно и экспансию вовне на основе некоторых идеологических принципов. Автор показывает историю соревнования двух понятий в ходе формирования российской идентичности. Если резюмировать вкратце, то принцип «нации» преобладал в те периоды, когда в России преобладал тренд построения либеральной западной демократии (период монархии после революции 1905-1907 года, постсоветская Россия до 2012 года), а «цивилизация» преобладала, когда Россия пыталась построить свой особый национализм в противовес модели Запада, чтобы отвлечь внимание от разнородности культурного и этнического состава населения России и обосновать мощную вертикаль власти и враждебность внешнему миру (СССР и путинская Россия после 2012 года).
Интересно, что автор рассматривает СССР как объединение национального и цивилизационного принципа: нации получают право на самоопределение вплоть до отделения, но объединяются на основе высшей наднациональной идеи – коммунизма. Равно и в ельцинской России изначальное введение принципа «нации» натолкнулось на проблемы внутренней негомогенности в культурах и языках, что вылилось в сепаратистские процессы 90-х. Решением на уровне дискурса стала в том числе довольно парадоксальная формулировка Конституции: «многонациональный народ Российской Федерации», с помощью которой была предпринята попытка опять же построить объединение наций на основе некоего наднационального принципа.
#цивилизация
Telegram
Богемный тунеядец
Заслуживает внимания сборник под названием «Россия как цивилизация: идеологические дискурсы в политике, медиа и академии» 2020 г. В своем введении к сборнику редакторы указывают на то, что тренд к использованию понятия «цивилизации» в правоконсервативных…
❤3👍1
О Родине
В размышлениях Сергея Булгакова и Мартина Хайдеггера о Родине есть одна общая деталь: и тот, и другой говорят о связи неба и земли, смертного и бессмертного, открывающейся нам в родных местах. В философии Хайдеггера вещи обусловливают обитание человека через его знаменитую четверицу: земли, неба, богов, людей. У Булгакова же мы читаем: «[Родина — это] не только страна, где “впервые вкусили сладость бытия”, это — гораздо большее и высшее: это страна, где нам открылось небо, где нам виделось видение лествицы Иаковлей, соединяющей небо и землю».
В чем суть этого образа, если попытаться отбросить его чисто религиозные коннотации? Бён-Чхоль Хан в «Аромате времени» пишет о том, что элемент божественности в вещи у Хайдеггера — это напоминание о фактичности, о том, что, хотя вещами можно манипулировать, у манипуляций этих есть пределы. Благодаря этой фактичности вещи об-условливают человека (Dinge be-dingen), а не обусловливаются им. Согласно этому прочтению, сосуществование в вещах богов и людей есть напоминание о диалогической природе наших отношений с вещами: они не сводятся к нам, и в печке обитают боги.
Но зачем тогда в этом уравнении нужны земля и небо? Разве не хватило бы здесь только смертных и бессмертных? Я думаю, они нужны, чтобы сделать интуитивно близким даже для человека нерелигиозного то, о чем идет речь в этой философии вещей. Как мы видим у Булгакова, земля сближается с людьми, стоящими на ней, а небо — с бессмертными ангелами, движущимися по нему. Совмещение богов с небом, а земли — с людьми нужно как раз для уточнения смысла, в котором человек нерелигиозный должен рассматривать землю и небо — как область, подвластную нам, и как область, где мы бессильны, соответственно. С другой стороны, именно благодаря упоминанию в вещи неба и земли, эта идея обусловленности человека в его обитании может стать наглядной для любых глаз, будь то религиозных или нет. То есть боги и смертные в четверице представляют собой как бы понятийный полюс, смысловой, а небо и земля — наглядный, эмпирический. Без этого совмещения концепта и образа идея Родины, воплощающейся в вещах, не предоставляла бы возможности для ее интуитивного постижения.
Недавно я вернулся в Россию, как я уже писал, сейчас мы с женой живем в маленькой деревне в Орловской области. И тут я как раз увидел этот образ неба и земли, сообщающий чувство родного края, которого я был лишен в Израиле. Открывающийся взору бескрайний простор неба, нечто, бесконечно нас превосходящее, но при этом предоставляющее себя созерцанию. Каким бы голубым и солнечным ни было небо в Израиле, я будто никогда его не видел. Вся моя жизнь была сосредоточена в земле, в постоянном передвижении туда-сюда, в поисках лучшего места для работы, в поисках тени, чтобы укрыться от зноя. Даже мой отдых на море всегда был больше связан с землей, с поисками дороги, с продумыванием того, как бы успеть на автобус до начала шабата, чтобы не пришлось втридорога платить за такси. Только здесь, в деревне я вновь увидел бесконечную голубизну неба, только здесь мне вновь открылся мир, не досягаемый для нашей деятельности, работы, манипуляций.
В этом смысле противоположность неба и земли отсылает к надлунному и подлунному мирам у Аристотеля. Подлунный мир как мир четырех элементов подвержен человеческим манипуляциям, технэ, тогда как надлунный — та часть природы, фюсиса, которая от человеческих действий бесконечно далека, в своих движениях от человека не зависит, и как раз его движения, наоборот, обусловливают процессы на Земле. И как раз небесные тела из этого самого надлунного мира греки отождествляли со своими богами. Созерцания же движений этих тел и умозрительный поиск причин их движения, ведущий к метафизике, считались ими путем к наивысшей свободе — свободе созерцательной жизни.
В этом смысле Родина священна как место, в котором мы можем поднять голову, освободиться хотя бы иногда от постоянных дел и спешки, предаться свободному созерцанию. Именно такое место мы оплакиваем, когда нас вдруг настигает ностальгия. И именно поэтому так больно, когда на Родине со свободой не все ладно.
#родина
В размышлениях Сергея Булгакова и Мартина Хайдеггера о Родине есть одна общая деталь: и тот, и другой говорят о связи неба и земли, смертного и бессмертного, открывающейся нам в родных местах. В философии Хайдеггера вещи обусловливают обитание человека через его знаменитую четверицу: земли, неба, богов, людей. У Булгакова же мы читаем: «[Родина — это] не только страна, где “впервые вкусили сладость бытия”, это — гораздо большее и высшее: это страна, где нам открылось небо, где нам виделось видение лествицы Иаковлей, соединяющей небо и землю».
В чем суть этого образа, если попытаться отбросить его чисто религиозные коннотации? Бён-Чхоль Хан в «Аромате времени» пишет о том, что элемент божественности в вещи у Хайдеггера — это напоминание о фактичности, о том, что, хотя вещами можно манипулировать, у манипуляций этих есть пределы. Благодаря этой фактичности вещи об-условливают человека (Dinge be-dingen), а не обусловливаются им. Согласно этому прочтению, сосуществование в вещах богов и людей есть напоминание о диалогической природе наших отношений с вещами: они не сводятся к нам, и в печке обитают боги.
Но зачем тогда в этом уравнении нужны земля и небо? Разве не хватило бы здесь только смертных и бессмертных? Я думаю, они нужны, чтобы сделать интуитивно близким даже для человека нерелигиозного то, о чем идет речь в этой философии вещей. Как мы видим у Булгакова, земля сближается с людьми, стоящими на ней, а небо — с бессмертными ангелами, движущимися по нему. Совмещение богов с небом, а земли — с людьми нужно как раз для уточнения смысла, в котором человек нерелигиозный должен рассматривать землю и небо — как область, подвластную нам, и как область, где мы бессильны, соответственно. С другой стороны, именно благодаря упоминанию в вещи неба и земли, эта идея обусловленности человека в его обитании может стать наглядной для любых глаз, будь то религиозных или нет. То есть боги и смертные в четверице представляют собой как бы понятийный полюс, смысловой, а небо и земля — наглядный, эмпирический. Без этого совмещения концепта и образа идея Родины, воплощающейся в вещах, не предоставляла бы возможности для ее интуитивного постижения.
Недавно я вернулся в Россию, как я уже писал, сейчас мы с женой живем в маленькой деревне в Орловской области. И тут я как раз увидел этот образ неба и земли, сообщающий чувство родного края, которого я был лишен в Израиле. Открывающийся взору бескрайний простор неба, нечто, бесконечно нас превосходящее, но при этом предоставляющее себя созерцанию. Каким бы голубым и солнечным ни было небо в Израиле, я будто никогда его не видел. Вся моя жизнь была сосредоточена в земле, в постоянном передвижении туда-сюда, в поисках лучшего места для работы, в поисках тени, чтобы укрыться от зноя. Даже мой отдых на море всегда был больше связан с землей, с поисками дороги, с продумыванием того, как бы успеть на автобус до начала шабата, чтобы не пришлось втридорога платить за такси. Только здесь, в деревне я вновь увидел бесконечную голубизну неба, только здесь мне вновь открылся мир, не досягаемый для нашей деятельности, работы, манипуляций.
В этом смысле противоположность неба и земли отсылает к надлунному и подлунному мирам у Аристотеля. Подлунный мир как мир четырех элементов подвержен человеческим манипуляциям, технэ, тогда как надлунный — та часть природы, фюсиса, которая от человеческих действий бесконечно далека, в своих движениях от человека не зависит, и как раз его движения, наоборот, обусловливают процессы на Земле. И как раз небесные тела из этого самого надлунного мира греки отождествляли со своими богами. Созерцания же движений этих тел и умозрительный поиск причин их движения, ведущий к метафизике, считались ими путем к наивысшей свободе — свободе созерцательной жизни.
В этом смысле Родина священна как место, в котором мы можем поднять голову, освободиться хотя бы иногда от постоянных дел и спешки, предаться свободному созерцанию. Именно такое место мы оплакиваем, когда нас вдруг настигает ностальгия. И именно поэтому так больно, когда на Родине со свободой не все ладно.
#родина
🔥6❤🔥1👎1💔1
В подтверждение своих слов выкладываю фотографии осеннего неба над Орловской губернией
❤24💔1
О фуд-кортах
В Сочи мы с женой в прошлый раз были год назад. Думая, куда бы пойти теперь, мы вспомнили о фуд-корте на побережье, и сразу же отказались от этой идеи. В прошлый раз именно это заведение нам понравилось меньше всего.
Почему? Поразмыслив над этим вопросом, я понял, что дело было не в качестве еды и не в ценах, а в самом формате фуд-корта. На мой личный вкус, он просто не подходит для отдыха и действительно свободного времени, а является превращенной формой досуга в условиях атомизированной жизни большого города, заряженного на успех и предприимчивость.
Все видят достоинство фуд-кортов типа Депо или Даниловского рынка в том, что в них каждый может заказать себе то, что он хочет, не будучи стеснен выбором Другого и обязательством выбирать что-то в том ресторане, куда тебя пригласил Другой. Когда Другой зовет вас в ресторан, вы заключаете своего рода негласный уговор о том, что вы будете есть вместе в месте, которое Другому по вкусу. Тем самым, он добровольно саморазоблачается — он дает вам вкусить то, что по вкусу ему, он дает вам попробовать на вкус свой собственный вкус. Одновременно он идет и на то, что во время трапезы вы, возможно, будете договариваться о выборе отдельных блюд и напитков. Когда Другой зовет вас в фуд-корт, он предоставляет вам возможность есть в своем собственном ресторане, который вы выберете на свой вкус. Так фуд-корт позволяет учреждать двух атомизированных индивидов, не допускающих того, чтобы Другой со своими предпочтениями вторгался в их личную жизнь.
Тем самым, фуд-корт уничтожает сообщество, которое предполагает трапеза в ресторане. Это сообщество во многом организовывалось нарративом, общим повествованием, в которое погружаются посетители классических заведений, в которых принято заказывать еду по меню, подзывая к себе официанта. Единый ход трапезы, в котором каждый из нас должен пройти сквозь рубежи закусок, основного блюда и десерта, — это своего рода путь испытаний, выпадающих литературному герою. Блюда связаны между собой не только одним рестораном, но и вином, совместно выбранным сотрапезниками, так что путь каждого из них будет пронизан общим вкусом и ароматом.
Всей этой сообщности, совместности еда в фуд-корте лишена. Она заточена под то, чтобы сидящие за одним столом люди съели то, что они хотят, порешали дела и разошлись. Фуд-корт — место для самих-себе-предпринимателей, деляг, заполонивших крупные города. Свидание в фуд-корте — как чистая сексуальность без любви и эротики. Возможно, испытать тонкое чувство влюбленности во время такого свидания можно, только если открыто предложить партнеру выбрать еду за вас.
#еда
В Сочи мы с женой в прошлый раз были год назад. Думая, куда бы пойти теперь, мы вспомнили о фуд-корте на побережье, и сразу же отказались от этой идеи. В прошлый раз именно это заведение нам понравилось меньше всего.
Почему? Поразмыслив над этим вопросом, я понял, что дело было не в качестве еды и не в ценах, а в самом формате фуд-корта. На мой личный вкус, он просто не подходит для отдыха и действительно свободного времени, а является превращенной формой досуга в условиях атомизированной жизни большого города, заряженного на успех и предприимчивость.
Все видят достоинство фуд-кортов типа Депо или Даниловского рынка в том, что в них каждый может заказать себе то, что он хочет, не будучи стеснен выбором Другого и обязательством выбирать что-то в том ресторане, куда тебя пригласил Другой. Когда Другой зовет вас в ресторан, вы заключаете своего рода негласный уговор о том, что вы будете есть вместе в месте, которое Другому по вкусу. Тем самым, он добровольно саморазоблачается — он дает вам вкусить то, что по вкусу ему, он дает вам попробовать на вкус свой собственный вкус. Одновременно он идет и на то, что во время трапезы вы, возможно, будете договариваться о выборе отдельных блюд и напитков. Когда Другой зовет вас в фуд-корт, он предоставляет вам возможность есть в своем собственном ресторане, который вы выберете на свой вкус. Так фуд-корт позволяет учреждать двух атомизированных индивидов, не допускающих того, чтобы Другой со своими предпочтениями вторгался в их личную жизнь.
Тем самым, фуд-корт уничтожает сообщество, которое предполагает трапеза в ресторане. Это сообщество во многом организовывалось нарративом, общим повествованием, в которое погружаются посетители классических заведений, в которых принято заказывать еду по меню, подзывая к себе официанта. Единый ход трапезы, в котором каждый из нас должен пройти сквозь рубежи закусок, основного блюда и десерта, — это своего рода путь испытаний, выпадающих литературному герою. Блюда связаны между собой не только одним рестораном, но и вином, совместно выбранным сотрапезниками, так что путь каждого из них будет пронизан общим вкусом и ароматом.
Всей этой сообщности, совместности еда в фуд-корте лишена. Она заточена под то, чтобы сидящие за одним столом люди съели то, что они хотят, порешали дела и разошлись. Фуд-корт — место для самих-себе-предпринимателей, деляг, заполонивших крупные города. Свидание в фуд-корте — как чистая сексуальность без любви и эротики. Возможно, испытать тонкое чувство влюбленности во время такого свидания можно, только если открыто предложить партнеру выбрать еду за вас.
#еда
❤5👍4🔥1💘1
На переведенную мной книгу Бён-Чхоль Хана написали рецензию в одном любопытном тг-канале о книгах. Интересно, что многие читатели Хана констатируют у себя желание подчеркивать каждую строчку в этой книге (об этом я как-то писал в послесловии к "Агонии эроса").
Forwarded from Drinkcoffee.Readbooks | Книги и некниги (dcrb)
960. Бён-Чхоль Хан «Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг» 🇰🇷🇩🇪
@led_project
Так много у меня мыслей по поводу этого эссе. Они мечутся, сталкиваются друг с другом, отлетают и разбиваются. На осколках этих мыслей нерешительно переминается с ноги на ногу мое мнение.
Когда речь заходит о Black Mirror и о том, о чем вообще этот сериал, у меня есть теория, что ни капельки он не о вреде технологий. Ну или совсем капельку. Он – о социально неадаптированных людях, которые не умеют разговаривать. Почти в каждой серии герои попадают в ужасные (а порой и отвратительные ситуации), потому что не могут кому-то что-то сказать. В чем причина того, что люди не могут нормально изъясняться? Отчасти в технологиях. Но лишь отчасти.
Сказать, что Бён-Чхоль Хан видит источник зла в Snapchat, Instagram и Twitter – излишний редукционизм, потому что о кризисе нарратива писали цитируемые философом авторы (преимущественно Вальтер Беньямин, но не только) до появления интернета. Виноват ли во всем неолиберализм? Капитализм? Еще какой-то «изм»? Вполне такое может быть, но не только они.
Бён-Чхоль Хан рассказывает о том, что в мире, дробленом на исчезающие через 24 часа сторьки и селфи, нарратив невозможен, люди разучились рассказывать истории. Термин storytelling превращается в storyselling. Исчезли история, рассказ, повествование, лишенные постоянных пояснений, чтобы читатель, который без эмодзи не может увидеть в тексте иронию, сарказм или печаль, не запутался и все точно понял правильно. Человека лишили права интерпретировать, то есть думать и создавать новые истории. Мир потерял свое волшебство.
Самое сложное в этом эссе для меня было то, что я чувствовала себя дурочкой, которой так хочется подчеркнуть каждую строчку, в которой говорилось о том, о чем я постоянно думаю, но молчу, чтобы лишний раз не вступать в дискуссии: об упрощении информации, о нежелании или неумении фантазировать, любопытствовать, о тщеславии моментальных историй, заложником которых стала и я сама, чего уж тут лукавить. Это тот случай, когда при чтении белое пальто нестерпимо давило в подмышках, а если бы мне снова было 20, я была все еще студенткой с профилем в ВК, то я бы хлопала цитаты из Бён-Чхоль Хана в статус, подтверждая его же мысли о том, что мы больше не умеем рассказывать. А для того, чтобы рассказать интересную историю нужно идти на курсы по сторителлингу, чтобы там уж точно научили правильно рассказывать, так, чтобы на главреде текст хорошо прошел проверку.
И это все несмотря на то, что Бён-Чхоль Хана штормит в сторону терминологического аппарата психоанализа. Несмотря – потому что я не большая поклонница психоанализа. Или так: большая не_поклонница.
Очень любопытная книга. Очень. Буду читать ещё обязательно.
#dcrb_nonfiction
#dcrb_ByungChulHan
@led_project
Так много у меня мыслей по поводу этого эссе. Они мечутся, сталкиваются друг с другом, отлетают и разбиваются. На осколках этих мыслей нерешительно переминается с ноги на ногу мое мнение.
Когда речь заходит о Black Mirror и о том, о чем вообще этот сериал, у меня есть теория, что ни капельки он не о вреде технологий. Ну или совсем капельку. Он – о социально неадаптированных людях, которые не умеют разговаривать. Почти в каждой серии герои попадают в ужасные (а порой и отвратительные ситуации), потому что не могут кому-то что-то сказать. В чем причина того, что люди не могут нормально изъясняться? Отчасти в технологиях. Но лишь отчасти.
Сказать, что Бён-Чхоль Хан видит источник зла в Snapchat, Instagram и Twitter – излишний редукционизм, потому что о кризисе нарратива писали цитируемые философом авторы (преимущественно Вальтер Беньямин, но не только) до появления интернета. Виноват ли во всем неолиберализм? Капитализм? Еще какой-то «изм»? Вполне такое может быть, но не только они.
Бён-Чхоль Хан рассказывает о том, что в мире, дробленом на исчезающие через 24 часа сторьки и селфи, нарратив невозможен, люди разучились рассказывать истории. Термин storytelling превращается в storyselling. Исчезли история, рассказ, повествование, лишенные постоянных пояснений, чтобы читатель, который без эмодзи не может увидеть в тексте иронию, сарказм или печаль, не запутался и все точно понял правильно. Человека лишили права интерпретировать, то есть думать и создавать новые истории. Мир потерял свое волшебство.
Самое сложное в этом эссе для меня было то, что я чувствовала себя дурочкой, которой так хочется подчеркнуть каждую строчку, в которой говорилось о том, о чем я постоянно думаю, но молчу, чтобы лишний раз не вступать в дискуссии: об упрощении информации, о нежелании или неумении фантазировать, любопытствовать, о тщеславии моментальных историй, заложником которых стала и я сама, чего уж тут лукавить. Это тот случай, когда при чтении белое пальто нестерпимо давило в подмышках, а если бы мне снова было 20, я была все еще студенткой с профилем в ВК, то я бы хлопала цитаты из Бён-Чхоль Хана в статус, подтверждая его же мысли о том, что мы больше не умеем рассказывать. А для того, чтобы рассказать интересную историю нужно идти на курсы по сторителлингу, чтобы там уж точно научили правильно рассказывать, так, чтобы на главреде текст хорошо прошел проверку.
И это все несмотря на то, что Бён-Чхоль Хана штормит в сторону терминологического аппарата психоанализа. Несмотря – потому что я не большая поклонница психоанализа. Или так: большая не_поклонница.
Очень любопытная книга. Очень. Буду читать ещё обязательно.
#dcrb_nonfiction
#dcrb_ByungChulHan
❤6
Ну, в 00:00 часов 1 января 2024 году мы всем домом пошли в бомбоубежище. Видимо, это все мне за то, что я гражданин двух стран, где сегодня творится история. Коллективная ответственность настигла меня. Радуйся, мировая либеральная общественность!
🎄12😢9🙏2
Всех, кто работает по российскому графику, поздравляю с выходом из праздников, надеюсь, прошедшим безболезненно. У меня тоже своего рода первый рабочий день: с этого семестра снова веду онлайн-курс «Введение в исследования видеоигр» для студентов Школы дизайна ВШЭ (четыре группы по 30 человек, четыре пары в неделю). Думаю о том, чтобы обновить этот курс и вести его также отдельно на независимой основе, вот буду сейчас обкатывать. Кстати, если вы вдруг работаете в академической сфере и хотите, чтобы я у вас что-то вел, я открыт любым предложениям, хотелось бы вернуться к этому благородному делу.
А еще во время новогодних праздников мы с женой думали, чего нам не хватает в Израиле. Она сказала, что ей не хватает сезонности в погоде, чтобы были времена года. Я ответил: «Неправда, в Израиле есть времена года: есть лето, и есть пекло»🔥🥵
Хорошо, что теперь наконец лето!🎄🍾
А еще во время новогодних праздников мы с женой думали, чего нам не хватает в Израиле. Она сказала, что ей не хватает сезонности в погоде, чтобы были времена года. Я ответил: «Неправда, в Израиле есть времена года: есть лето, и есть пекло»🔥🥵
Хорошо, что теперь наконец лето!🎄🍾
👍11❤6🔥3
Я тут решил попробовать вновь разжечь в себе интерес к game studies и вернулся к чтению тематических журналов. И надо сказать, интерес разжечь удалось. Eludamos за 2023 год заглядывает в светлое будущее game studies и открывается любопытной статьей про то, как раннер Temple Run участвует в продолжающейся колонизации земель в Северной Каролине, джентрифицируя городской ландшафт и воспроизводя неравенства между доминирующими и доминируемыми группами. За ней следует марксистская статья, дающая интересный обзор литературы о том, как видеоигровая индустрия и исследования видеоигр связаны с империализмом, сексизмом, расизмом, неолиберальным режимом правительности в академии и изменением климата. Разумеется, во всем виноват капитализм. Еще в журнале есть статьи Алеши Серады о NFT и Хайо Баке о криптоиграх, наверняка интересные🎮
👍6🔥2