Чтение российских медиа, заявлений официальных лиц и учебника по «Основам российской государственности» привлекло мое внимание к понятию государства-цивилизации, вокруг которого сегодня оказывается выстроен российский политический дискурс. Сейчас я планирую поближе ознакомиться с литературой по этой теме, может быть, получится выстроить из этого какой-то исследовательский проект. О том, как все это пойдет, я решил рассказывать здесь.

Первая работа, на которую я наткнулся, – это статья Мэтью Блэкбёрна «Мейнстримный русский национализм и идентичность ‘государства-цивилизации’: перспективы снизу» 2020 г. Автор провел полуструктурированные интервью с жителями трех российских городов – Нижнего Новогорода, Москвы и Санкт-Петербурга – и прилегающих к ним регионов в 2014–2016 гг., чтобы выявить, какие элементы официально тиражируемой идеи России как государства-цивилизации, приживаются в повседневном дискурсе россиян, а какие – нет.

Для этого исследователь выделил три элемента концепции России как государства-цивилизации. Первый – идея русских как государствообразующего этноса, который за счет своего миролюбивого характера сплачивает воедино культуры всех остальных народов России и, тем самым, делает их культуры частью своей культуры, а представители остальных этносов тоже становятся русскими в культурно-цивилизационном плане. Второй элемент – государственный аполитичный патриотизм, считающий, что для поддержания государства-цивилизации России нужна сильная власть, навязывающая культурное единство сверху, а от гражданина требуется подчинение ей. Третий элемент – идея традиционных ценностей, которые и являются основой русской цивилизации.

Блэкбёрн показывает, что первые две идеи поддерживаются населением крупных городов, тогда как третья – нет. Опрошенные не понимали, что значит «быть россиянином», вместо этого они предпочитают говорить о гражданах России как о русских, независимо от их этноса. Они считают, что представители «малых народов», среди которых особенно часто упоминаются татары, башкиры и якуты, тоже являются русскими и своими. Также опрошенные отмечали идею о необходимости воспитания в духе патриотизма для поддержания единства страны. Но при этом опрошенные совершенно не смогли выявить, в чем же заключается идейная основа России как цивилизации. Данные свидетельства хорошо кореллируют с опросами данного года, которые свидетельствуют о том, что только для 11 процентов россиян имеет значение религиозная вера как ценность, тогда как концепция России как государства-цивилизации считает именно традиционные религии России ее цивилизационной основой.

Любопытно и то, как концепция государства-цивилизации позволяет отточить образ Других. Поразительным образом «малые народы» России не включают в себя кавказцев, как следует из опросов. Дагестанцы и чеченцы – другие, они не ассимилируются в русскую культуру и было бы, может, и хорошо их отделить, но такое решение могло бы привести к развалу России, так как оно подтолкнуло бы к сепаратистским настроениям в других частях России. Здесь как раз подключается идея патриотизма и сильной вертикали власти. Хотя русские миролюбиво присоединяют к себе другие этносы своей культурой, нужна мощная вертикаль власти для поддержания этого культурного единства. И ради этого приходится терпеть даже невыгодные и дорогие соседства в одной стране с культурно чуждыми элементами.

Другие Другие – это мигранты. Идея России как государства-цивилизации требует того, чтобы въезжающие в страну на заработки люди культурно ассимилировались, учили русский язык и так далее. Иначе они не могут считаться частью государства-цивилизации. Таким образом идея государства-цивилизации дает гражданам идейное основание для выражения своей неприязни к выходцам из стран бывшего СССР, одновременно позволяя российским официальным лицам предъявлять геополитические притязания на влияние в этих странах.

#цивилизация

На волне интереса к государству-цивилизации, начал читать «Философические письма» Чаадаева. И во втором письме обнаружил, что неотъемлемой чертой особой русской цивилизации, если таковая вообще имеется, он считал всякое пренебрежение к комфортной жизни:

«Сделайте свой приют как можно более привлекательным, займитесь его красивым убранством, почему бы даже не вложить в это некоторую изысканность и нарядность? Ведь это вовсе не особый вид чувственности, заботы ваши будут иметь целью не вульгарные удовольствия, а возможность всецело сосредоточиться в своей внутренней жизни. Очень прошу вас не пренебрегать этими внешними мелочами. Мы живем в стране, столь бедной проявлениями идеального, что если мы не окружим себя в домашней жизни некоторой долей поэзии и хорошего вкуса, то легко можем утратить всякую утонченность чувства, всякое понятие об изящном. Одна из самых поразительных особенностей нашей своеобразной цивилизации заключается в пренебрежении всеми удобствами и радостями жизни».

И далее:

«Святые мужи не думали, что они унижают свое достоинство, отдаваясь заботам о таких предметах, наполняющих значительную часть жизни. В этом безразличии к жизненным благам, которое иные из нас вменяют себе в заслугу, есть поистине нечто циничное. Одна из главных причин, замедляющих у нас прогресс, состоит в отсутствии всякого отражения искусства в нашей домашней жизни».

Так что, согласно Чаадаеву, hygge — это, видимо, одно из высших проявлений цивилизации и прогресса. Так что когда просвещенные интеллектуалы зубоскалят над дискурсом Собянина о комфортном и удобном городе, они делают принципиальную ошибку. Возможно, мы еще не знаем, какую скрытую мощь содержит в себе этот дискурс для возможного противостояния идеологии государства-цивилизации и «особого пути». Особенно если принять во внимание, что по этому самому собянинскому комфорту, судя по мне и многим моим знакомым, как раз и тоскуют многие покинувшие Россию релоканты, а задачей нашего гибридного режима и было выдавливание из страны всех недовольных. Тоска по покинутому комфорту нынешнего релоканта — опасный призрак возвращения всех неудобных граждан на их Родину, поближе к несомненным благам цивилизации.

#цивилизация #чаадаев

А вообще Чаадаев был не только лишь за hygge, но и магию утра тоже поддерживал:

«Часто с первых часов дня бываешь выбит из намеченного круга занятий, и весь день испорчен. Нет ничего важнее первых испытанных нами впечатлений, первых мыслей вслед за подобием смерти, которое разделяет один день от другого. Эти впечатления и эти мысли обычно предопределяют состояние нашей души на весь день. Вот он начался домашней сварой и может кончиться непоправимой ошибкой. Поэтому приучитесь первые часы дня сделать как можно более значительными и торжественными, сразу вознесите душу на всю ту высоту, к какой она способна, старайтесь провести эти часы в полном уединении, устраняйте все, что может слишком на вас повлиять, слишком вас рассеять, при такой подготовке вы можете безболезненно встретить те неблагоприятные впечатления, которые затем вас охватят и которые при других условиях превратили бы ваше существование в непрерывную борьбу, без надежды на победу. К тому же, раз это время упущено, потом уж не вернешь его для уединения и сосредоточенной мысли. Жизнь поглотит вас всеми своими заботами, как приятными, так и скучными, и вы покатитесь в нескончаемом колесе житейских мелочей. Не дадим же протекать без пользы единственному часу дня, когда мы можем принадлежать самим себе».

Вспоминая давешний разговор о Бен-Чхоль Хане и созерцательной жизни, так и тянет прийти к заключению, что магия утра дает почувствовать аромат времени.

#чаадаев

Только в играх правила рождают веселье. В обычной жизни веселье — это исключение из правил. Как правило, оно вообще-то не весело. Вообще-то это удивительно, что в мире можно вдруг увидеть что-то веселое. За всякий момент веселья в мире стоит быть благодарным. Хорошая шутка — один из лучших подарков, который мы можем сделать другому. Поэтому в хорошем гейм-дизайне, наверное, есть доля волшебства.

(Решил попробовать себя в жанре странных афоризмов где-то между Беньямином, Ницше и Эпиктетом)

#афоризмы

Кстати, да, буду переводить на русский Маркуса Габриэля, ура!

Готовим к изданию в 2024 книгу одного современного философа...

Маркус Габриэль // Нравственный прогресс в темные времена

В своей обстоятельной книге Габриэль делает смелое для современности утверждение: в мире все же существуют универсальные моральные принципы, распространяющиеся на все культуры и народы. Развивая теорию «Нового морального реализма», Габриэль вдыхает новую жизнь в идею о том, что задача человечества на нашей планете состоит в том, чтобы способствовать моральному прогрессу.

Как именно? Узнаем в следующем году.
А пока передадим слово Алексею Салину, которого мы попросили перевести книгу:

«Маркус Габриэль — один из самых талантливых философов Германии. В 2009 году, в возрасте 29 лет, он уже получил должность профессора в Боннском университете и стал соавтором звезды современной философии Славоя Жижека. Среди несомненных достоинств работ Габриэля — ясность изложения, изящество стиля и та легкость, с которой он совмещает в своих работах темы аналитических и континентальных философов».

Заслуживает внимания сборник под названием «Россия как цивилизация: идеологические дискурсы в политике, медиа и академии» 2020 г. В своем введении к сборнику редакторы указывают на то, что тренд к использованию понятия «цивилизации» в правоконсервативных дискурсах касается не только лишь России. Упор на идею цивилизации характерен как для Путина, так и для Трампа. Но в случае России мы имеем своих особых героев и исторические перипетии. Среди них – возникновение, например, в 90-е гг. культурологии как отдельной дисциплины, задача которой и состояла в изучении разных цивилизаций. Любопытно и то, что до вплетения «цивилизации» в речи Путина это понятие еще в 90-е гг. активно использовалось Зюгановым для противостояния вестернизации и обоснования необходимости защиты российских интересов на утраченных ею территориях. Сборник выглядит многообещающе, о каждой статье расскажу отдельно.

#цивилизация

Вышла последняя из переведенных мной книг Бён-Чхоль Хана, «Кризис повествования». Видимо, на грядущем non-fiction ее уже можно будет и ручками потрогать! Книга, пожалуй, больше всего интересна критикой формата сториз в социальных сетях, сводящих сторителлинг к сториселлингу и переводящих истории в информацию. Тем не менее, мне кажется, Хан недостаточно четко ответил на вопрос, кризисом чего является нынешний кризис нарративов – кризисом пере- или недопроизводства. И, если проблема в том, что в условиях перепроизводства одинаковых историй нам не хватает чего-то особенного, то стоило бы подумать, какими чертами сегодня должны обладать действительно подрывные нарративы. А это, как мне кажется, автор разобрал недостаточно хорошо.

#переводы

Прочитал у Игоря Чубарова пост, в котором он критикует идеи Бён-Чхоль Хана о досуге и созерцании. Мне кажется показательным, что в своей критике Чубаров переходит от чаемых Ханом досуга и созерцания к лени, как если бы они были синонимами. В действительности, лень — это превращенная форма досуга и созерцательной жизни в условиях, когда вся наша деятельность должна сводиться к труду, работе над собой и достигаторству. Для созерцательной жизни нужно огромное усилие, а не леность, я об этом упоминал в беседе с Алексеем Соловьевым. Неслучайно Хан упоминает шабат как пример созерцательности и способности-не-мочь: соблюдение шабата требует огромных сил и напряжения. И как раз в условиях, когда вся наша жизнь посвящена выполнению каких-то KPI и достижениям, досуг сводится к тому, чтобы выдохнуть, прийти в себя и идти вкалывать заново.

В работе «Запах времени», наиболее обстоятельной, по моему мнению, Хан ясно пишет, что его позиция состоит в необходимости опосредования деятельной жизни созерцательной, чтобы наша жизнь не сводилась к работе. Речь не о простом бездельи. Если говорить совсем просто, речь идет о переворачивании отношений между работой и досугом. Необходимо стремиться не отдыхать эффективнее, чтобы плодотворнее работать, а наоборот — работать ровно столько, сколько нужно для свободного времяпрепровождения, когда наконец можно побыть собой. Книжечку почитать, кинцо посмотреть, в театр сходить, на природу с друзьями выехать (на ту, что, конечно, не сводится к фоточкам в соцсетях, запрещенным или нет), заняться творчеством, словить классную идею.

Так что речь здесь идет прежде всего о том, чтобы заниматься работой для получения удовольствия и для самого себя. Тут вполне подойдет банальная истина: «занимайся тем, что ты любишь, и ты никогда не будешь работать». Тайная загадка этой формулы в том, что это вообще-то большое дело — понять, что ты действительно любишь, и заниматься этим из любви к самому себе в той форме, в которой ты это любишь. Во всяком случае, это проблема как раз в обществе достигаторства, которое требует от нас соответствия какому-то идеальному образу эффективного профессионала, а не любви к себе. (Кстати, именно обо всем этом я писал когда-то, рассуждая о практиках эффективности и достигаторства здесь и здесь.)

И поэтому в корне неверно говорить о том, что созерцательная жизнь и досуг навредят Другому. У меня в жизни был период, когда я реально не получал удовлетворение от работы преподавателем, когда я совершенно реально выгорел. Как я понял потом благодаря психологу, это произошло как раз из-за того, что в своей работе я руководствовался не любовью к себе и к своему делу, а жаждой получить признание от другого, то есть от студентов и работодателей, которых нарциссически сводил к зеркалу для самого себя. Вспоминая сейчас этот период своей жизни, я понимаю, что мог бы дать этим студентам гораздо больше, если бы работал ради любви к самому себе и кайфа, а не ради соответствия некоему странному образу самого себя. Так что любовь к Другому возможна как раз только в том случае, если твой труд подчинен жажде любви к себе и созерцательному пониманию самого себя. Только в том случае, если ты трудишься не ради эффективности и KPI, а ради того, чтобы увеличить качество своего и чужого досуга. Только если ты трудишься не для того, чтобы создать свою самооценку, а потому что у тебя с самооценкой все в порядке.

Повторим еще раз простую истину: если нужно возлюбить ближнего, как самого себя, вначале нужно научиться любить самого себя.

(А об этом я писал в своих постах о любви: тут и тут.)

Да, кстати, разумеется, сложность заниматься тем, что ты любишь, да еще и в той форме, в которой ты любишь, заключается не только в образе эффективного профессионала, к которому мы должны стремиться. Дело, конечно, еще и в более широком контексте современного капитализма, из которого этот образ возникает. В этих условиях «заниматься тем, что ты любишь, и ты никогда не будешь работать» — это очень мощный императив, куда более сложный чем призыв быть предпринимателем самого себя. Во многих условиях он предполагает отказ, умение сказать «нет», в том числе и каким-то своим «импульсам». Именно поэтому я вслед за Ханом и говорю, что досуг требует сил, это не просто безделье. Это во многом киническая практика. Поэтому тут как раз и можно увидеть различие между заботой о себе, направленной на свободу, и экспроприацией подобных практик неолиберальными институтами.

Если дальше размышлять над сказанным в контексте работ Хана, то показателен его разбор гегелевской диалектики раба и господина в «Запахе времени». Раб становится рабом из-за того, что он слишком привязан к голой жизни, неспособен пойти на смерть ради хорошей жизни, подпадает под влияние господина и трудится на него. Далее раб понимает, что господин господствует только потому, что он ему подчиняется, и за счет своего труда освобождается от его господства, но, поскольку его освобождение было связано именно с трудом, свободный раб так и остается рабом, он интроецирует господина внутрь себя и предъявляет к себе постоянные требования, не освобождаясь, а становясь господином-рабом или рабом-господином. Это происходит в неолиберальном обществе достижений (а равно происходило и в трудовом Советском обществе, конечно, разными методами, с помощью разных техник власти).

Интересно, что сам Хан не пишет о том, как было бы нужно рабу выйти из этой диалектики, чтобы освободиться, хотя вывод из его же оптики вполне прослеживается. Если диалектика тотальна, и синтез должен включить в себя все аспекты противоположностей, то освобождение раба должно было бы интроецировать в него не только умение господина господствовать. Господство господина — это свойство, которое есть у господина только относительно, по отношению к рабу. Чем занят господин сам по себе? Наслаждением жизнью и готовностью пойти на смерть ради этого наслаждения.

Поэтому подлинный синтез и освобождение раба должно заключаться не в труде и образовании, а в их подчинении жажде досуга и высших наслаждений, причем именно за это раб должен быть готов пойти в бой не на жизнь, а на смерть. Императив «занимайся только тем, что ты действительно любишь, чтобы не работать» куда более революционен, чем может показаться.

#капитализм #досуг

Нация vs цивилизация

Первая из статей в упоминавшемся мной сборнике принадлежит Ольге Малиновой и называется «Нация и цивилизация как шаблоны для конструирования российской идентичности: исторический обзор».

Автор показывает, что дискурс о цивилизации в истории русской политико-философской мысли связан с попыткой осмыслить и выстроить свой национализм в рамках соревнования национализмов 19-20 вв. Использование понятия «нация» в этом контексте наталкивалось на серьезные противоречия. Среди коннотаций термина «нация» – идея гомогенности и равенства ее членов в плане языка и культуры и разделения общей территории, которую населяют члены этой общности. «Цивилизация» в своих коннотациях содержит представление о ведущей этнически-культурной группе, организующей вокруг себя иные группы и распределяющей вовне свое влияние за счет своих идей.

Таким образом, «нация» предполагает образование горизонтально упорядоченного гомогенного сообщества, закрепленного на своей территории, тогда как «цивилизация» предполагает вертикаль, идущую от господствующей группы к другим и притягивающую последние к первой, а равно и экспансию вовне на основе некоторых идеологических принципов. Автор показывает историю соревнования двух понятий в ходе формирования российской идентичности. Если резюмировать вкратце, то принцип «нации» преобладал в те периоды, когда в России преобладал тренд построения либеральной западной демократии (период монархии после революции 1905-1907 года, постсоветская Россия до 2012 года), а «цивилизация» преобладала, когда Россия пыталась построить свой особый национализм в противовес модели Запада, чтобы отвлечь внимание от разнородности культурного и этнического состава населения России и обосновать мощную вертикаль власти и враждебность внешнему миру (СССР и путинская Россия после 2012 года).

Интересно, что автор рассматривает СССР как объединение национального и цивилизационного принципа: нации получают право на самоопределение вплоть до отделения, но объединяются на основе высшей наднациональной идеи – коммунизма. Равно и в ельцинской России изначальное введение принципа «нации» натолкнулось на проблемы внутренней негомогенности в культурах и языках, что вылилось в сепаратистские процессы 90-х. Решением на уровне дискурса стала в том числе довольно парадоксальная формулировка Конституции: «многонациональный народ Российской Федерации», с помощью которой была предпринята попытка опять же построить объединение наций на основе некоего наднационального принципа.

#цивилизация

О Родине

В размышлениях Сергея Булгакова и Мартина Хайдеггера о Родине есть одна общая деталь: и тот, и другой говорят о связи неба и земли, смертного и бессмертного, открывающейся нам в родных местах. В философии Хайдеггера вещи обусловливают обитание человека через его знаменитую четверицу: земли, неба, богов, людей. У Булгакова же мы читаем: «[Родина — это] не только страна, где “впервые вкусили сладость бытия”, это — гораздо большее и высшее: это страна, где нам открылось небо, где нам виделось видение лествицы Иаковлей, соединяющей небо и землю».

В чем суть этого образа, если попытаться отбросить его чисто религиозные коннотации? Бён-Чхоль Хан в «Аромате времени» пишет о том, что элемент божественности в вещи у Хайдеггера — это напоминание о фактичности, о том, что, хотя вещами можно манипулировать, у манипуляций этих есть пределы. Благодаря этой фактичности вещи об-условливают человека (Dinge be-dingen), а не обусловливаются им. Согласно этому прочтению, сосуществование в вещах богов и людей есть напоминание о диалогической природе наших отношений с вещами: они не сводятся к нам, и в печке обитают боги.

Но зачем тогда в этом уравнении нужны земля и небо? Разве не хватило бы здесь только смертных и бессмертных? Я думаю, они нужны, чтобы сделать интуитивно близким даже для человека нерелигиозного то, о чем идет речь в этой философии вещей. Как мы видим у Булгакова, земля сближается с людьми, стоящими на ней, а небо — с бессмертными ангелами, движущимися по нему. Совмещение богов с небом, а земли — с людьми нужно как раз для уточнения смысла, в котором человек нерелигиозный должен рассматривать землю и небо — как область, подвластную нам, и как область, где мы бессильны, соответственно. С другой стороны, именно благодаря упоминанию в вещи неба и земли, эта идея обусловленности человека в его обитании может стать наглядной для любых глаз, будь то религиозных или нет. То есть боги и смертные в четверице представляют собой как бы понятийный полюс, смысловой, а небо и земля — наглядный, эмпирический. Без этого совмещения концепта и образа идея Родины, воплощающейся в вещах, не предоставляла бы возможности для ее интуитивного постижения.

Недавно я вернулся в Россию, как я уже писал, сейчас мы с женой живем в маленькой деревне в Орловской области. И тут я как раз увидел этот образ неба и земли, сообщающий чувство родного края, которого я был лишен в Израиле. Открывающийся взору бескрайний простор неба, нечто, бесконечно нас превосходящее, но при этом предоставляющее себя созерцанию. Каким бы голубым и солнечным ни было небо в Израиле, я будто никогда его не видел. Вся моя жизнь была сосредоточена в земле, в постоянном передвижении туда-сюда, в поисках лучшего места для работы, в поисках тени, чтобы укрыться от зноя. Даже мой отдых на море всегда был больше связан с землей, с поисками дороги, с продумыванием того, как бы успеть на автобус до начала шабата, чтобы не пришлось втридорога платить за такси. Только здесь, в деревне я вновь увидел бесконечную голубизну неба, только здесь мне вновь открылся мир, не досягаемый для нашей деятельности, работы, манипуляций.

В этом смысле противоположность неба и земли отсылает к надлунному и подлунному мирам у Аристотеля. Подлунный мир как мир четырех элементов подвержен человеческим манипуляциям, технэ, тогда как надлунный — та часть природы, фюсиса, которая от человеческих действий бесконечно далека, в своих движениях от человека не зависит, и как раз его движения, наоборот, обусловливают процессы на Земле. И как раз небесные тела из этого самого надлунного мира греки отождествляли со своими богами. Созерцания же движений этих тел и умозрительный поиск причин их движения, ведущий к метафизике, считались ими путем к наивысшей свободе — свободе созерцательной жизни.

В этом смысле Родина священна как место, в котором мы можем поднять голову, освободиться хотя бы иногда от постоянных дел и спешки, предаться свободному созерцанию. Именно такое место мы оплакиваем, когда нас вдруг настигает ностальгия. И именно поэтому так больно, когда на Родине со свободой не все ладно.

#родина