Прислали лонг-лист номинантов на нашу любимую премию «Золотой орёл». Уже сам по себе список, составленный в алфавитном порядке, впервые за всю историю постсоветского кино даёт всеобъемлющее представление о том, что происходит в головах и на улицах.
ДЕДЛАЙН
ДОНБАСС. РЕЗЕРВНЫЙ ПОЛК
ДОРОГА ДОМОЙ
ЖИВОЙ
ЗЕМЛЯ БОЛЬШИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ
ИЗ ИЕРУСАЛИМА С ЛЮБОВЬЮ
Это в неигровой секции, в сериальной тоже все выглядит многозначительно.
БЕГ УЛИТОК
БЕЗ ПАМЯТИ
БЕЗ ПРАВИЛ
ВАША ЧЕСТЬ
ВЫЖИВШИЕ.

https://www.kommersant.ru/doc/5608499 никогда не считала, что великий режиссер Алексей Балабанов нуждается в защите. И тем не менее.. очень хороший док Любови Аркус смотрится отчасти, как речь в суде, но в первую очередь, как письмо другу с признанием в любви. Я с конца февраля далека от сантиментов, но тут уронила слезу - скупую, петербургскую.

Больше чем злорадство в адрес вынужденно уехавшей Ксении Собчак и арестованных Романовского с Сухановым меня бесят сочувствующие посты работников и попутчиков глянцевой индустрии, а также остальных блаженных вроде: «какое-то недоразумение»/ «остаётся надеяться, что во всем скоро разберутся»… сколько можно изъясняться, как груднички, то есть агукать? Не разберутся, а уже разобрались, не во всем, а со всеми, не недоразумение, а понятия. Уважайте, если не свой, то хотя бы чужой разум.

https://www.kommersant.ru/doc/5621333 новый Коммерсант Weekend посвящён смешному, от которого не то чтобы сильно смешно. Написала о том, как один режиссер предлагает французам умерить свой снобизм по отношению к «американоцентричному» миру, потому что это уже просто (не)смешно. Режиссера зовут Квентин Дюпье, дай бог ему здоровья)

Благодаря Салли Руни, которую, в общем-то, не люблю, познакомилась с другой писательницей - итальянкой Натальей Гинзбург, участницей антифашистского сопротивления, начавшей публиковаться под псевдонимом из-за своих еврейских корней ещё при Муссолини. После трагической гибели мужа Леона Гинзбурга в «коричневых» застенках, Наталья эмигрировала в Лондон, где в 1952 году вышел ее выдающийся роман «All our yesterdays” - маскирующаяся под лирический семейный мемуар хроника свинцовых времён. Вот сейчас читаю и наткнулась на пассаж, созвучный метаниям и настроениям многих из ныне уехавших, да и оставшихся (перевод приблизительный): «отец бросил работу адвоката, чтобы писать воспоминания под названием «Ничего кроме правды» - в самых едких выражениях он день за днём обличал на страницах этого творения Короля и Муссолини. С утра он изливал свою желчь на бумагу, вечером курил трубку у камина, посмеивался и потирал руки. Через несколько месяцев творчество ему наскучило, он стал проводить послеобеденные часы в кафе на центральной площади, высматривая среди сограждан тех, кто раньше был социалистом, как и он, а теперь присягнул Муссолини. Ему казалось, что одним своим видом, тем фактом, что он ещё жив - причиняет «предателям» страшные муки. Затем и это ему наскучило, он перестал выходить из дома, только курил и повторял: книги здесь уже не помогут, надо брать револьвер и стрелять в толпу. Затем он уверовал в Бога, хотя всю жизнь считал, что Бога не существует. Бог есть - талдычил отец - поэтому я переживу Муссолини. Затем он проклял Бога, рассудив, что Бог может и есть, но он точно на стороне Муссолини. Затем он сжёг свою рукопись. Затем он бросил курить. Затем заболел и умер». Впрочем, я еще не дочитала, так что рано делать окончательные выводы о собственных перспективах)

Посетила в Париже три любопытные выставки. Огромную Кокошки в MAM (в следующем году она поедет в Бильбао), Элис Нил в Помпиду и Вальтера Сикерта в Petit Palais. С Кокошкой все ясно, конечно, его тревожный разум и фронтовой опыт породили столько чудовищ, что кураторы обозвали эту ретроспективу «Венский Дикарь», современники, впрочем, называли Кокошку попросту «самым диким». Не отталкивающе выглядят только пара пейзажей (например, этот лондонский) и автопортрет 1917 года, на котором художник, кмк, очень похож на Кристиана Бейла. Забавно смотрится и поздняя хроника из Зальцбурга - мастер учит писать на пленэре тогдашних ит-герл. Что касается Элис Нил, то эта американская коммунистка-феминистка писала либо портреты борцов с несправедливостью, в основном, выходцев из Гарлема, чем заслужила выставку у нас в Союзе. Либо ради денег богемную НЙ-скую тусовку - Уорхола (как здесь в корсете) или писателя О’Хару, либо гламурных попутчиков поп-арта, почти всегда раздетых, причём подчеркивая ущербность пенисов, как и полагается активистке гендерного равноправия. Ну а британский постимпрессионист Сикерт - мое личное открытие года. Удивительный персонаж, всю долгую жизнь жонглировавший идентичностями - как и многие из нас сегодня он не желал быть собой - Сикерт доигрался до того, что его стали считать тем самым Джеком-Потрошителем. Хотя он просто не мог определиться между Англией, где жил и Францией, где работал, призванием художника и мечтами о подмостках мюзик-холла, романтизмом нормандской Ривьеры и брутализмом района Кэмден, проститутками и буржуа в качестве моделей. Как бы там ни было Фрейд, Бэкон, Ауэрбах перед ним в долгу, равно, как и школа kitchen sink realism.

Я продолжаю читать новые романы, потому что новые фильмы (например, экранизация Ремарка, которой все восхищаются) гораздо хуже не позабытых старых. Вот внушительные «Уроки» Иэна Макьюэна местные обозреватели сравнивают аж с Музилем, а кто-то даже заикнулся про Джойса. Не знаю-не знаю, so far, а я на середине, это все та же совершенно невыносимая вики-проза, бесцеремонно прикидывающаяся универсальным высказыванием. События встречают нас в 1986, сразу после Чернобыля. Главный герой Роланд - отец-одиночка с амбициями поэта. Его только что бросила жена, посчитав, что материнство было ошибкой. Он пеленает младенца и параллельно серфит по истории ХХ века, поскольку, как Форрест Гамп имел отношение ко многим его памятным датам. Подобно Франзену, Барнсу, какой-нибудь Тартт, Макьюэн лепит нарратив из энциклопедических сносок. «Будучи в Мюнхене, Роланд не мог не вспомнить, что его теща изучала антинацистскую группировку «Белая Роза»…», далее тридцать страниц пересказа Британники. «Будучи в Мурнау, Роланд не мог не вспомнить, что его тесть обладал картиной Кандинского…». Далее столько же страниц про «Синий всадник». «Будучи в книжном Роланд не мог удержаться и взял в руки Конрада..», далее откровенное хамство - краткое содержание повести «Юность». Собственно, за литературу отвечают только союзы и междометия. Ах, да, Роланда сексуально домогались в детстве в интернате, учительница музыки, это Макьюэн все же взял не из Википедии, хотя статистика домогательств в английских интернатах пятидесятых, кажется, не за горами. Короче, тоска и сплошная профанация. Хорошо, что ещё держатся французы с их автофикшеном - Уэльбек ноет, что у него больше не стоит, Анни Эрно - что запаздывает из советского посольства ее любовник, у которого напротив стоит, а Патрик Модиано просто ноет, глядя на продажи коллег-англосаксов.

Тренер и отборщик сборной Франции Дидье Дешан в интервью 1 каналу для восьмичасовых новостей только что разродился гениальной формулировкой:
- Скажите, Дидье, а вот в Катаре не очень с демократией, условия труда мигрантов, строивших спортивную инфраструктуру, права женщин и ЛГБТ?
- Вы знаете, Жиль, УЧАСТВОВАТЬ НЕ ЗНАЧИТ ПОДДЕРЖИВАТЬ или ОДОБРЯТЬ!
Трус не играет в футбол…

Тоже начала смотреть «Чёрную весну», про которую много слышала, потому что один добрый товарищ (Игорь Вдовин) написал к этому сериалу музыку, прекрасную, кстати. А другой (Сергей Гилев) снялся в прелюбопытнейший ЛГБТ роли. Заранее было сказано, что «Чёрная весна» - про детей. Но очередная попытка изобразить «Эйфорию» в домашних условиях характерна тем, что в центре сюжета - русская классическая литература. Как известно в этом году она переживает не лучшие свои времена, так как ничему не научила кроме имперского шовинизма и ничего не предотвратила, особенно войну. Вот и героев «Чёрной весны» Пушкин с Лермонтовым по многовековой традиции подталкивают к правильным вроде поступкам, чтобы ничего не исправить, зато сгинуть красиво. Стилистически «Чёрная весна» избыточна - от шмоток до рапидов - всего слишком много, как на привозе. В главной роли Глеб Калюжный и он по делу - тщится быть Данилой Багровым, вместо свитера шарф, вместо обреза дуэльные пистолеты. Однако складывается ощущение, что в конце каждой серии Калюжный сядет на самолёт до Милана (через Стамбул), ибо Данила был героем времени, а Калюжный - иконой сезонной фэшн-съемки. Кроме Калюжного в кадре мелькают старички: Яценко, Фоменко, Белый. Они олицетворяют отцов (ментов, бандитов, юродивых), с которыми у детей нравственный конфликт. Судя по развитию конфликта, новое поколение не сделает Россию свободной. Да и как выглядит Россия? Как «Страна приливов» Терри Гиллиама, белое пятно на карте, смешно, что «Чёрную весну», кажется, снимали на территориях, которые «не бутерброд». Тем не менее есть в «Чёрной весне» энергия - полураспада, есть декадентщина, есть нежность, можно авторам простить и глупый формализм и порой неумные мысли, ведь полураспад - это на полпути к полному, надеюсь, он не за Ай-Петри.

https://www.kommersant.ru/doc/5651169 тем временем в скудном отечественном прокате неплохая картина

Третью неделю меня атакуют приглашениями на Вторую премию в области креативных индустрий РФ. Позволю себе продублировать прошлогодний фб пост про Первую премию в этой блядской области:
«В субботу посетила первую в России премию за достижения в области креативных индустрий. Она проходила в Зарядье. Я приехала слишком рано, поэтому села на лавочку и погрузилась в чтение книги "КГБ играет в шахматы", что однако не помешало мне следить краем глаза за гостями вечера.
Рядом со мной села жена поэта Рубинштейна, заявленного, наряду с Максимом Диденко, Теодором Курентзисом и Сергеем Кириенко, одним из авторов-исполнителей грядущей церемонии. Не знаю на каком Тиндере они совпали и будут ли дальше пытаться строить любовь, но поэт Рубинштейн, вернувшись с тарелкой сыра из буфета, сообщил жене: тут не только Кириенко, но и Эдик Бояков. Так он, наверное, хотел уточнить круг ада, в котором мы все оказались.
Началось действо. Его было строго-настрого запрещено снимать. Почти сразу выяснилось почему. На сцену вышли танцоры, в руках у них был ковер-самолет. Потому что креатив окрыляет. Параллельно вышел Курентзис в лосинах и с оркестром и заиграл Стравинского.
Танцорам, кажется, пообещали, что они будут участвовать в "Весне священной" Пины Бауш. Но их, конечно, обманули. Во-первых исполняли "Жар-птицу", во-вторых Пина умерла, бросив Диденко в одиночку.
Также на какие-то странные объекты, подвешенные к потолку, проецировались фото-номинантов и краткий перечень их достижений.
"Цифровая библиотека в Татарстане", "Арт-кластер в республике Саха", "фестиваль совриска в Тавриде"... Мое внимание особенно привлек образовательный проект "Знание", у него в описании значилось: "заслужил похвалу главы государства".
Пока наяривал Курентзис, а танцоры старались использовать ковер в качестве метафоры по максимуму, я подумала, что вместо фото номинантов сгодились бы кассовые чеки: 1 миллиард, 2 миллиарда и так далее.
Потом стартовал собственно хостинг, его осуществлял сам Диденко в красной шапочке и ботинках в тон. Он радостно сообщил нам количество креативных индустрий. Их 14. Муз прибыло засчет урбанистики и прочих беспроигрышных статей бюджета. Еще он сообщил как протекало голосование. Музыканты выбирали режиссеров, режиссеры архитекторов... То есть некомпетентные люди принимали решение.
Потом снова вышел Курентзис. И еще Антон Севидов. Последний, нисколько не стесняясь, взялся играть на синтезаторе музыку из Соляриса. Курентзису поручили наградить мецената года. Или что-то вроде.
" И побэдытель - корпорацыя Ростэх" - удивил всех наш греческий друг.
Потом вышел Степашин. Тот самый. Ему поручили наградить управленца года. Его спич я даже записала в заметки.
"Дорогие друзья - сказал он - вы не представляете, как трудно быть чиновником и креативным человеком одновременно". Это было уже нечто довлатовское.
Премия, впрочем, досталась какой-то женщине из Яндекса. Я езжу на ваших такси - шутил Степашин, не торопясь со сцены.
Потом на трибунах стало потише, наступило время чудес - ГЭС-2 и Новатэка. Я почувствовала спиной приближение Сергея Кириенко и поняла, что нервы у меня не железные, что креатив бывает разный - черный, серый, по методичке - но я уже и так достаточно узнала про цифровизацию России и ее антигероев, а значит пора валить.
С другой стороны я и не сомневалась, что именно с креативщиками происходит: они как старый друг в АП заходят, а мы бредем по беспросветной мгле.
О, кто-нибудь, приди, нарушь, чужих людей соединенность.
Но нет и нет, еще раз нет».

Дочитываю тут автобиографию Чарли Чаплина. В этом жанре такое же сильное впечатление на меня произвели только мемуары Вагнера, Кита Ричардса и Самуэля Фуллера. Ну может ещё Бергмана. Чаплин в лучших традициях Диккенса рассказывает, как по приютам с детства скитался пока мать медленно сходила с ума, а отец наоборот со скоростью света топил горе в бутылке. Подробно он рассуждает и о профессии и о светской жизни в Голливуде двадцатых. Зато про личную в томе на 600 страниц буквально пара строчек. Например: «когда я снимал «Золотую лихорадку» женился во второй раз, учитывая, что у нас с этой женщиной двое отличных сыновей, в комментарии вдаваться не буду, просто ничего не вышло». Или «от первого брака родился мальчик, через 3 дня он умер, а я поехал на рыбалку с Херстом, который мне сказал - не умеете вы вести бизнес, Чарли». Что касается бизнеса, то все Чаплин умел. Накануне биржевого краха 29 года настоял, чтобы их с Фербенксом и Пикфорд компания United Artists не брала займов у Уолл-стрит, в контрактах с другими студиями придерживался политики «на запятые мне плевать, но ниже миллиона я не опускаюсь». Вообще деньги для Чаплина были темой номер один. Он восхищался socialite Пегги Хопкинс Джойс, пять раз прогулявшейся замуж за миллиардеров, каждый последующий муж оплачивал развод с предыдущим. Всегда цитировал ее историю, как в брачную ночь со вторым супругом Пегги заперлась в ванной и сказала, что не выйдет пока ей не просунут под дверь чек на 500 000 долларов. Про Сомерсета Моэма, посвятившего Чаплину эссе, в котором утверждалось будто Чарли ностальгирует по бедности детства, ибо то была настоящая жизнь, в книге сказано: «бедность - порок, Моэм - идиот, при каждом удобном случае я останавливаюсь в отеле Ритц». Впрочем, по детству Чаплин все же ностальгировал - не поэтому ли старея, влюблялся во все более юных актрис. Самое интересное в «Истории моей жизни» это стихи поэтов, с которыми Чаплин дружил и которых, кажется, ставил гораздо выше других представителей творческих профессий, да и просто людей:
Харт Крейн «Чаплинеска»
От наших шальных утешений — проку
будет не больше земному праху,
чем от шальных попаданий ветра
В пустые карманы одежды ветхой.
Мир изголодавшемуся котенку на пороге,
ибо любви к миру мы преисполнены,—
и влечения к уличной мороке,
сильно смахивающей на преисподнюю.
Безотказные приемчики косоглазой
судьбы, убивающей нас не сразу,
Но разворачивающей перед нами морщинистый список
наших ошибок, помарок, описок,
полный сюрпризов!
И все же это искусное сведение на нет
лжет не больше, чем тросточкин пируэт.
На светопреставление не купишь билета.
Берет за душу и ведет, где свет
погашен, послушную душу раздетой.
Игpa есть игра, но Граалем смеха
бродит луна по одиноким аллеям
над пустыми сосудами смертного праха.
Побоку похоть, победа, потеха.
Лучше бездомного котенка пожалеем.

В Москве продолжает бурлить культурная жизнь и мутной накипью растекаться по «институциями» вроде «Художественного», чьи высокоблагородные амбиции сыграли в ящик с глазетом. Вот открылся с небывалой помпой кинофестиваль «Зимний» под руководством Натальи Мокрицкой, делающей стремительную карьеру: из продюсеров авторского кино в его душеприказчики. Из ее программного интервью, а также пресс-релиза можно узнать, что Искусство не должно быть в заложниках у политики, только у Минкульта и прочих подонков на посылках. Поэтому все шито-крыто-аполитично, поэтому же надо менять «лидеров мнений и сложившуюся за последние годы ситуацию в кинокритике», поэтому Константин Эрнст со сцены рассказывает «как он любит любить людей». Спасибо, что не пели гимн стоя, как теперь заведено у творческой интеллигенции. Вообще удивляет с каким старанием и скоростью эти люди занимают места в партере. Можно подумать, что на светопреставление sold out, что надо прежних лидеров мнений оттеснять от кассы плечом. Будьте покойны, уже не осталось никого кроме Германа Младшего (президент жюри), чувствуйте себя, как дома, пирог-говно, хозяйка-блядь.

В Париже подходит к концу выставка года, а может и десятилетия. Совершенно неизвестного в России Жерара Гаруста, лорда-протектора фигуративной живописи, которому центр Помпиду отгрохал мощнейшую ретроспективу. Гаруст возник во французском художественном пейзаже в семидесятые, когда тот представлял из себя концептуальную пустыню и пока его не открыл великий Лео Кастелли, вынужден был перебиваться относительной поденщиной: делать театральные декорации или модные интерьеры (например, знаменитого клуба Палас). Нигде толком не учившись, Гаруст всю жизнь читал, чтобы рисовать. Поэтому главные герои его картин - Кафка, Дон Кихот, Вагнер, Эстер, Ницше, Данте, Рабле. Ну и, конечно, Гитлер - отец Гаруста был коллаборационистом, экспроприировал в период Оккупации бизнесы, принадлежавшие бежавшим или погибшим евреям, после 1945 сидел в тюрьме, но до самой смерти упорствовал в антисемитизме. В своём творчестве Гаруст «отвечает» за отца, пытаясь осмыслить истоки ненависти, лишившей целые поколения надежды. В автобиографическом цикле «Бургундия и тёплая вода» он изображает свою семью, история которой состоит из трусливых умолчаний - прабабушка, выдававшая детей за братьев и сестёр, потому что родила их вне брака, дед, оставивший душу и разум при Вердене, отец-психопат, терроризировавший мать (на обеденном столе часто лежал револьвер на тот случай, если жена нарушит этикет) и десятилетиями записывавший в Молескин проклятья в адрес евреев. Все эти картинки личного апокалипсиса придуманы в лучших традициях итальянских маньеристов, хотя от Пармиджанино до Бэкона тут один шаг и вместе они окликают Эль Греко, декламируюшего Талмуд Филиппу Старку. Что касается иудаизма, то Гаруст назло отцу выучил иврит и всю жизнь обсуждает с раввинами в какой именно момент Бог оставил нас - сразу после создания человека или в 1939. В его мемуарах, названных «Беспокойный» он пишет: «я сын подонка, который меня любил и спас мне жизнь», видимо, полагая, что только из страдания рождается истина. Впрочем, другой любимый персонаж Гаруста - Пиноккио, именно в его образе он чаще всего появляется в автопортретах - никакой истины не существует, есть только попытки до неё добраться. Так что никогда не спрашивай дорогу у того, кто ее знает, ибо ты рискуешь с неё уже не сойти.