Да, Константин Симонов развереживает душу. Но он же её и лечит, заставляет тех, кто этого хочет, вспомнить, что мы русские люди. Вот ещё одно его стихотворение 1942 года об отступлении. Эти слова и о политическом отступлении тоже - у него будут свои новые жертвы.

Безыменное поле

Опять мы отходим, товарищ,
Опять проиграли мы бой,
Кровавое солнце позора
Заходит у нас за спиной.

Мы мертвым глаза не закрыли,
Придется нам вдовам сказать,
Что мы не успели, забыли
Последнюю почесть отдать.

Не в честных солдатских могилах —
Лежат они прямо в пыли.
Но, мертвых отдав поруганью,
Зато мы — живыми пришли!

Не правда ль, мы так и расскажем
Их вдовам и их матерям:
Мы бросили их на дороге,
Зарыть было некогда нам.

Ты, кажется, слушать не можешь?
Ты руку занес надо мной…
За слов моих страшную горечь
Прости мне, товарищ родной,

Прости мне мои оскорбленья,
Я с горя тебе их сказал,
Я знаю, ты рядом со мною
Сто раз свою грудь подставлял.

Я знаю, ты пуль не боялся,
И жизнь, что дала тебе мать,
Берег ты с мужскою надеждой
Ее подороже продать.

Ты, верно, в сорочке родился,
Что все еще жив до сих пор,
И смерть тебе меньшею мукой
Казалась, чем этот позор.

Ты можешь ответить, что мертвых
Завидуешь сам ты судьбе,
Что мертвые сраму не имут,—
Нет, имут, скажу я тебе.

Нет, имут. Глухими ночами,
Когда мы отходим назад,
Восставши из праха, за нами
Покойники наши следят.

Солдаты далеких походов,
Умершие грудью вперед,
Со срамом и яростью слышат
Полночные скрипы подвод.

И, вынести срама не в силах,
Мне чудится в страшной ночи —
Встают мертвецы всей России,
Поют мертвецам трубачи.

Беззвучно играют их трубы,
Незримы от ног их следы,
Словами беззвучной команды
Их ротные строят в ряды.

Они не хотят оставаться
В забытых могилах своих,
Чтоб вражеских пушек колеса
К востоку ползли через них.

В бело-зеленых мундирах,
Павшие при Петре,
Мертвые преображенцы
Строятся молча в каре.

Плачут седые капралы,
Протяжно играет рожок,
Впервые с Полтавского боя
Уходят они на восток.

Из-под твердынь Измаила,
Не знавший досель ретирад,
Понуро уходит последний
Суворовский мертвый солдат.

Гремят барабаны в Карпатах,
И трубы над Бугом поют,
Сибирские мертвые роты
У стен Перемышля встают.

И на истлевших постромках
Вспять через Неман и Прут
Артиллерийские кони
Разбитые пушки везут.

Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,
Как мертвые следом идут,
Ты слышишь: не только потомки,
Нас предки за это клянут.

Клянемся ж с тобою, товарищ,
Что больше ни шагу назад!
Чтоб больше не шли вслед за нами
Безмолвные тени солдат.

Чтоб там, где мы стали сегодня,—
Пригорки да мелкий лесок,
Куриный ручей в пол-аршина,
Прибрежный отлогий песок,—

Чтоб этот досель неизвестный
Кусок нас родившей земли
Стал местом последним, докуда
Последние немцы дошли.

Пусть то безыменное поле,
Где нынче пришлось нам стоять,
Вдруг станет той самой твердыней,
Которую немцам не взять.

Ведь только в Можайском уезде
Слыхали названье села,
Которое позже Россия
Бородином назвала.

Июль 1942 года

https://iarex.ru/articles/87588.html === Чего только ещё не спровоцирует Херсон

Опровержение банальности.

В зрелости, в 50 лет, я стал социалистом, пройдя через 20 лет самого правого либерализма. Значит, я никогда не боялся идейно-политического одиночества в своей среде.
Может быть, потому, что главными всегда были для меня мой народ и моё государство, а не одобрение одобрялок.
Я не был его поклонником, но именно мученический уход Уго Чавеса стал импульсом подвига и справедливости к моему социализму.

Сразу в антологию русской поэзии. Вадим Авва поделился со мной стихотворением Анны Долгаревой, которое сразу беру в свой отбор:

А воздух жаркий, и липкий, и так его мало.
Пропустите, говорит, пропустите, я Его мама,
но ее, конечно, не пропускают,
ад хохочет, трясется, и зубы скалит,
торжествует.
А она говорит: дайте мне хоть ручку Его неживую,
подержать за ручку, как в детстве,
я же мама, куда мне деться.
Вот она стоит, смерть перед ней, в глаза ей смеется,
Пасть у смерти вонючая, зрачки-колодцы,
Смерть идет по земле, истирает гранит и крошит,
А она отвечает:
Маленький мой, хороший,
Ты уж там, где ты есть, победи, пожалуйста, эту дрянь.
Ты вот ради этого, пожалуйста, встань,
Открывай глаза свои, неживые, незрячие.
И плачет, сильно-пресильно плачет.
Он войдет в ее дом через три дня.
Мама, скажет, мама, послушай, это и правда я,
Не плачь, родная, слушай, что тебе говорят:
Мама, я спустился в ад, и я победил ад,
Мама, я сделал все, как ты мне сказала.
Смерть, где твое жало?

Да, я религиозен. Да, я православный протестант.

Русская поэзия жива. Новые великие.

Мне их рекомендовали и я, начав их читать, сразу принимаю в свой список великих: Анна Долгарева и Анна Ревякина. Их создал наш героический Донбасс. И они УЖЕ в русской вечности.

Киев, Харьков, Херсон

Наша прекрасная родная армия. Наша позорная "консерватория".

Иерархия поэтов.

Собирая антологию русской поэзии, я уже заметил, что наши признанные классики уже не дают в нашу современную вечность больше нескольких своих стихотворений. Редкие гении и великие прорываются в нашу вечность более чем одним стихотворением. Почти полностью погасли Баратынский, Вяземский, Цветаева, Ходасевич.
И вот сегодня вижу, что наши новые поэтические величины Анна Ревякина и Анна Долгарева ЛЕГКО задвигают на второй план Николая Гумилёва.

Гумилёв

Зашла речь о его расстреле. Вот что думаю и хочу об этом сказать.
1. Гумилёв, конечно, не мог быть за большевиков, но был на советской службе и в белую армию не вступил.
2. Верю, что он был участником заговора
3. Если таки не был, он пал жертвой красного террора, как многие.

Война

Мои близкие товарищи публично желают мира.
Не могу смолчать.
Я желаю нашей Родине, нашей России - только ПОБЕДЫ.
Без неё у нас не будет никакого мира. Без неё не будет России вообще.
ПОБЕДЫ, а потом и поэтому - мира.

Как и как надолго я стал монархистом.

Я мысленно стал монархистом и сторонником монархии в России в феврале 1917 года и хотел бы им быть вплоть до окончания войны.

Единственный враг России, который мне издавна симпатичен сам по себе.
Черчилль.

"В СТЕПЯХ ХЕРСОНЩИНЫ" развиваются события первой серии "Неуловимых мстителей". Об этом вспоминает атаман Бурнаш во второй серии

Белые и красные. Мой младший сын Андрей спрашивает меня: кем бы я был в той Гражданской войне - белым или красным - и почему? Отвечаю - в 1918-м - белым, против Брестского мира, в 1920-м - красным, против интервентов. "А в 1919-м?", - спрашивает Андрей. Я заколебался, но вспомнил, что капитуляция Брестского мира уже закончилась, а интервенты уже расцвели. То есть надо было бы идти к красным.

Белые и красные. Интервенты.

Красные капитулировали перед Германией, но после её собственной капитуляции начали строить государство.
Белые осудили красных за капитуляцию перед Германией, но потом сами полностью подчинились интервентам.
Вот и вся главная разница.

Херсон. Теперь вы хотя бы отчасти понимаете, что чувствовал наш народ после Брестского мира в 1918 году? Смерть фашистским оккупантам. Всё для фронта - всё для Победы!

Сослагательное наклонение Истории.

Его с непонятным высокомерием отрицают все, кто угодно.
Но, уважаемые, это отрицание - не более чем спесь и невежество.
Живущие внутри Истории (а не после неё, в комиксах) неизбежно имеют (даже невольную, даже слепую) волю к жизни - то есть реализуют именно своё сослагательное наклонение. Ибо они не бараны на бойне.
Утверждение же об отсутствии сослагательного наклонения - это рабство тех, кто на деле НЕ знает Истории и НЕ уважает самого себя внутри неё, своей борьбы за жизнь.

Херсон и нация

Боты и клоуны разбушевались. И массово забалтывают эту тему в сетях. Тщетно.
Многомиллиардная система государственной пропаганды оказалась бессильна там, где горит пожар общенационального траура.
Нация верит Путину и ждёт его слова.
А клоунов даже не слышит.

ПОКАЯНИЕ перед ботами.

Граждане боты, Я решил больше не терпеть ваши идиотски под копирку распространяемые здесь сочинения. И буду теперь банить их вместе с вашими личинами.
Если хамов я ещё не сразу чищу, чтобы они явили себя, то вас буду чистить сразу. Настолько вы дебильно узнаваемы.