Всякий раз, когда между Соединёнными Штатами и Израилем возникали разногласия на публике и казалось, что давление на Израиль усиливается, мы видели это: ХАМАС отказывался соглашаться на прекращение огня и освобождение заложников. Поэтому бывают случаи, когда то, что мы говорим Израилю наедине, когда у нас разногласия, — это одно, а то, что мы делаем или говорим на публике, — другое. Но это в немалой степени связано с тем, что с наступлением дня перспективы освобождения заложников и заключения соглашения о прекращении огня становятся всё более отдалёнными.

Во-первых, всё происходящее в Газе не было геноцидом. Во-вторых, что касается того, как это видит мир, я не могу ответить на этот вопрос в полной мере. Но каждый должен смотреть на факты и делать из них собственные выводы. И мои выводы очевидны. Я также думаю, что после этих ужасных страданий — травмирования израильского населения, палестинского населения и многих других — есть свет, который даёт надежду на совершенно другое и гораздо лучшее будущее. Это не вернёт жизни тех, кто погиб. Это не вернёт родителей детей из Газы или детей родителям в Израиле, которые потеряли своих детей 7 октября.

Но это предлагает другой путь вперёд. И мы проделали огромную работу, чтобы заложить основу для этого. Во-первых, нужно положить конец конфликту в Газе. Я считаю, что это закончится, и, вероятно, закончится более или менее на тех условиях, которые мы установили в соглашении о прекращении огня и освобождении заложников, предложенном президентом Байденом, за которое мы получили поддержку всего мира. Так и будет.

Во-вторых, нужно убедиться, что это надолго. Мы потратили несколько месяцев на разработку постконфликтного плана со многими странами региона, в частности с арабскими партнёрами. Если в ближайшие пару недель у нас не будет возможности начать его реализацию с помощью соглашения о прекращении огня и освобождении заложников, мы передадим его новой администрации Трампа, и они смогут решить, стоит ли его реализовывать.

В-третьих, у нас есть перспектива совершенно иного региона с нормализованными отношениями между Израилем и Саудовской Аравией, а также многими другими странами. Израиль будет интегрирован в архитектуру безопасности региона, и это станет обязательным условием любого подобного соглашения о нормализации, а также реальным путём к палестинскому государству.

Мы проделали всю необходимую работу, чтобы реализовать эти планы. Нормализация отношений с Саудовской Аравией может произойти уже завтра, на основе проделанной нами работы, вложенных нами инвестиций, как только будет положен конец конфликту в Газе и будет достигнуто соглашение о надёжном пути вперёд для палестинцев. Вся эта работа уже проделана. Это то, что мы передадим. Но это требует от лидеров принятия действительно трудных решений, а также преодоления травм, нанесённых двум обществам, израильскому и палестинскому. Это будет действительно трудная часть.

3 января с территории Украины была предпринята попытка нанесения ракетного удара по Белгородской области оперативно-тактическими ракетами ATACMS американского производства. В ходе противоракетного боя боевыми расчетами зенитного ракетного комплекса С-400 и зенитного ракетно-пушечного комплекса «Панцирь-СМ» все ракеты ATACMS были сбиты.

На данные действия киевского режима, поддерживаемого западными кураторами, будут приняты ответные меры.

Моя национальная идея — это освободительная борьба, которая длилась полтысячелетия, за 80 миллионов украинцев, замученных, уморенных голодом. За 1933 год, за 1946 год, за Первую мировую, за Вторую мировую. За тех, кого отправили в Сибирь. За времена, когда родители ели своих детей, чтобы спасти семью, когда был Голодомор. Вот такой я сознательный патриот, понимаешь?

Здравствуйте, меня зовут Григорьев Андрей Николаевич, позывной «Тута». Это произошло 16 ноября прошлого года, в 2024 году. У нас было боевое задание — установить флаг на деревне, которая называется Трудовая. Меня и одного боевого товарища отправили туда вдвоем.

Мы поехали на мотоциклах. До нас в деревню уже заходили два бойца. К сожалению, один из них пропал без вести, а второй получил ранение и вышел из боя. Когда мы с товарищем уже устанавливали флаг, на нас напали. Открыли пулеметный огонь. Мой друг погиб сразу, его убили на месте.

После этого меня начали преследовать двое противников. Слава богу, одного я смог сразу нейтрализовать автоматной очередью. Но затем меня атаковал дрон-камикадзе, который нанес мне ранения. Я пытался найти укрытие и, к счастью, наткнулся на сарай, точнее, на бетонное помещение, похожее на кладовку.

Я зашел туда, но уже был ранен: в ушах звенело, в глаза попали осколки, множество ранений от осколков. Я снял перчатку, пытался перевязать раны бинтами. В это время второй противник продолжал меня преследовать. Он подошел и начал говорить: "Сдавайся, мы ничего тебе не сделаем. Мы тебя подлечим, накормим, будем обращаться с тобой нормально."

Оказывается, он просто тянул время, ждал второго дрона-камикадзе. В тот момент я об этом не думал, просто пытался выжить. Я ему говорю: "Убирайтесь отсюда, нахрен!" А он отвечает: "Это вы к нам ворвались!" Я снова: "Бегите отсюда, сейчас у меня подмога придет!" Пытался его напугать, но ничего не вышло.

Потом появился второй дрон-камикадзе, я сразу услышал его звук. Этот дрон ударил, но, слава богу, там стояли какие-то ящики или книги, и я успел спрятаться за ними, поэтому не получил никаких ранений.

Когда дрон начал атаку, я уже был готов. Дверь была приоткрыта, я ждал его там и стрелял. Но он все-таки успел бросить гранату в мою сторону.

Я начал стрелять в него, сам в шоке, как не попал. Оказалось, что попал, но он успел спрятаться. Потом он еще гранату кинул. Я сразу вышел.

Выхожу, а он уже без автомата, просто руками. У меня в руках автомат был, но он его схватил. Мы вступили в рукопашную схватку. Это было страшно, конечно.

Я сразу пытался вытащить нож, но он держал мою руку. Потом все-таки вытащил и ударил его. Но первый удар оказался неудачным — я сам себе рану нанес, потому что нож был скользкий. Весь в крови: он в крови, я в крови. Нож выскальзывал из рук.

Он схватил нож за рукоятку и ударил меня моим же ножом. Потом мы продолжили бороться. Сначала он оказался сверху, потом я перевернул его и оказался сверху. В какой-то момент пришлось использовать зубы, чтобы отбиться.

Это был бой насмерть, и выжить мог только один из нас. Мы оба это понимали, потому что в таких схватках всегда остается один — либо он, либо я. Любым способом нужно было победить. Нас так учили: выжить любой ценой, использовать все, что есть, чтобы остаться в живых.

Я знал, что это их территория. Поэтому нужно было действовать максимально тихо, без лишнего шума. Я понимал, что подкрепление ко мне не придет. Они были далеко — километров 5-6 от меня. Да и зачем их звать? Я уже тогда осознавал, что помощи не будет. Я боялся этого. А вдруг они вообще не придут? Эти мысли не давали покоя.

Мне нужно было как можно быстрее его прикончить и скрыться. В итоге я его убил. В конце это видно. Я у него гранату взял, сказал "прощай", он что-то пробормотал, но я уже открыл гранату и положил ее рядом с ним. Это было понятно, чем закончится. После этого я спрятался в кладовке, граната взорвалась. Потом я вышел и сделал контрольный выстрел, чтобы убедиться.

Рядом был подвал, я туда зашел. Там я осмотрел свои раны, снял бронежилет. Во время драки он уже был порван — и здесь, и там. Бронежилет стал бесполезным. Шлем я тоже не мог надеть, потому что он мешал — ухо было сильно повреждено, распухло. Это было страшно.

В подвале, слава богу, был второй выход. Он оказался двухсторонним: можно было зайти с одной стороны и выйти с другой. Это сыграло важную роль. В середине подвала была бетонная стена, за ней я спрятался. У убитого я забрал рацию, поэтому знал, о чем они говорят.

Я сидел там, пытался перевязать раны, снял бронежилет, немного отдышался. Одежду чуть подсушил, покурил наспех. Весь был на нервах, мандражило. Потом услышал по рации, что они готовят контратаку. За мной отправили шестерых. Они уже знали, где я нахожусь.

У них было много дронов, целые тучи. Они точно определили мое местоположение. То, что я ранен, они тоже знали. Знали и про того, кого я убил, и про флаг, который мы установили. Короче, они все понимали. Некоторые называли меня Якутом, другие — Тувинцем. Один точно сказал: "У него якутский нож, значит, он Якут."

Я сидел в подвале, и как только они пришли, сразу начали кидать гранаты. Это были не дроны, а пешие бойцы. С одной стороны подошли трое, и с другой стороны тоже трое. Они закидывали гранаты с обеих сторон. Я бегал вдоль стены, прятался, уклонялся. Гранаты взрывались одна за другой. Был сильный мандраж, но я молчал, ничего не говорил.

Потом их командир или кто-то из них начал кричать: "Ты там живой, да?!" Я молчал, не отвечал. Они решили, что я, наверное, уже мертв. Но потом кого-то отправили проверить.

Я сидел и ждал. У меня был автомат, патроны оставались. Как только один из них зашел, а в подвале уже был густой дым, я сразу его убил. Расстояние было близкое — метров три. Он зашел, и я его сразу положил. После этого они разозлились еще больше, снова начали кидать гранаты, а потом бросили дымовые шашки.

Слава богу, в подвале была вода. Я намочил шапку, надел ее и лежал, дышал через мокрую ткань. Дым был густой, но я смог продержаться.

Они снова начали кричать: "Давай, иди, проверь!" Один из них решился зайти. Я снова сидел и ждал. Автомат у меня был рабочий, но из-за дыма видимость была плохая. Как только он появился, я открыл огонь. На этот раз я его не убил, но сильно ранил. Он закричал: "Я триста, я триста!" Его сразу вытащили.

После этого они снова начали ругаться, кидать гранаты. Но, видимо, гранаты у них закончились. Тогда они решили поджечь подвал. Внутри было много одежды, книг, картона — все это быстро загорелось. Они кричали: "Сейчас он с угаром умрет!"

Я сидел и ждал. Дышал через мокрую шапку, старался продержаться. Огонь разгорался, но в подвале была пятилитровая бутылка воды. Я смог потушить огонь и остался жив.

Они пытались прикончить меня около трех-четырех часов. Я смотрел на часы, которые у меня остались. В пять утра решил выйти. Я знал, что утром они могут вернуться.

Я слушал, но дронов не было слышно. Думал, что они могли оставить кого-то караулить, но, видимо, никого не оставили. Я выбрался из подвала, пробежал метров двадцать и спрятался за забором.

Долго ждать не пришлось. Уже в шесть или семь утра пришла новая контратака — около десяти человек. Они сразу начали кидать гранаты, использовали РПГ. Слава богу, я успел выйти из подвала. Если бы остался, РПГ точно бы меня прикончило.

Они снова начали кричать: "Ты там живой, да?!" Но никто не решился зайти. Они решили, что я уже мертв. Потом у них было какое-то собрание, построение. В семь утра они собрались и ушли.

Мы вдвоем зашли туда. У нас было задание зайти с другой стороны, но не дошли, потому что нас сразу обстреляли из гранатомета. Мотоцикл взорвали, и нам пришлось заходить пешком. Мы где-то устанавливали флаг — это оказался хохлятский штаб. Их штаб. Мы поставили российский флаг.

Случайно так получилось, мы не знали, что это их штаб. Потом я уже там остался. С шестнадцатого по двадцать второе. Шесть дней я там был. За это время я уже все узнал.

Этот рукопашный бой — это было только начало. Это был первый день. Потом начались ночные атаки. Первые две атаки были в тот же день. Потом, 18 числа, я уже много всего натворил: взрывал, жег склады.

Этот склад был с вещами: дроны, бронежилеты, одежда. Боевой склад с боеприпасами я не сжег, потому что самому нужно было. Но там было интересно: охранников на складе не оставляли. Боевой склад — это был дом, я зашел туда, а там гранаты, РПГ, автоматы, пулеметы, все, что угодно. Охраны не было, поэтому я его не трогал.

А склад с вещами я сжег. Там были дроны, коробки, всякие вещи. В одном огороде стояли бочки. Я зашел в дом, там стояли бочки, я их трогал — полные. Открыл несколько, а там бензин, керосин. Я вернулся на склад боеприпасов. Сделал фитиль — сантиметр горит примерно две секунды. Я рассчитал на пять минут, поджег и побежал. Бочка взорвалась. Это была их заправка.

Я боялся, что они поймут, что я живой. Но по рации услышал, что они решили, будто это прямое попадание из гаубицы, 120-миллиметровой. Они так решили, и большого шума не подняли.

Потом я сжег склад с вещами. Тогда они уже поняли, что это сделал я. Они говорили: "Этот Якут или Тувинец, это он сделал." Восемнадцатого числа, около половины пятого утра, они приготовили контратаку. Им дали приказ: "Идите, закончите с этим человеком, у которого якутский нож."

Это была уже четвертая контратака. Они знали, где я нахожусь, и готовились меня убить. Я побежал к складу с оружием и начал готовиться. Был голодный, усталый, долго не решался, но в конце концов понял, что лучше дать отпор.

Я пытался зарядить пулемет, но из-за старого ранения, моя рука не работала. Поэтому я зарядил три автомата и поставил их возле окна. Взял РПГ, но "Шмель" не взял, потому что не умел им пользоваться. Гранаты тоже приготовил.

Смотрю в окно — метров 10, максимум 19. Они проходят мимо, не знают, что я там. Я выстрелил из РПГ в бронетехнику, попал в мотор, она сразу взорвалась. Бросил РПГ, взял автомат и открыл огонь. Вторую машину тоже подбил.

Они сразу отступили, не стали атаковать. По рации я услышал, что они решили, будто ко мне пришло подкрепление. Они думали, что я не один. Я обрадовался и снова спрятался.

Это было восемнадцатого числа. Ночью, около половины первого, я попытался выйти, но дроны меня нашли. Они начали бомбить, отправили больше 20 дронов на одного меня. Я кое-как добрался до укрытия.

Лежу и думаю: ночью бежать бесполезно, они используют тепловизоры. Шансов уйти практически нет. Я это понял. Лежал с ранениями: одно в спине, рядом с сердцем, до сих пор болит. Еще множество осколочных ранений. Было страшно.

Девятнадцатого числа утром они снова пришли. Я спрятался, они не зашли в укрытие. Лежу и смотрю: все они были в гражданской одежде. Те, с кем я воевал, были одеты как мирные жители. Это делалось специально, чтобы мы не могли использовать авиацию или артиллерию.

С ними было две женщины, молодые. Они разговаривали, а я лежал в укрытии, спрятался. Они говорили: "Идите, проверьте." Но никто не решился зайти.

Одна из женщин сказала: "Он со вчера без врачебной помощи, он по-любому умер. Он кое-как дошел." Они обсуждали, как вчера дроны меня атаковали.

"Он по-любому без врачебной помощи, он там точно умер," — сказала одна из женщин. Один молодой подошел ближе, начал нюхать дверь и сказал: "Там воняет." Они решили, что я умер. Так, 19-го числа утром они меня потеряли.

А 21-го числа мне приснился сон. Во сне ко мне присоединились жена и друг. Как будто я держу телефон, а они сидят рядом. Я заметил время на телефоне — 14:26. Потом я проснулся и понял, что телефона у меня нет. Но это время, 14:26, как будто запомнилось, и я решил, что в это время нужно попытаться откатиться.

Долго не решался, боялся. Но потом посмотрел на часы, было ровно 14:26, и подумал: "Была не была, лучше попытаться." Ползком я преодолел где-то 500-600 метров. Там стояли сгоревшие мотолыги (бронемашины), я как-то проскользнул мимо. Дронов было много, люди ходили совсем рядом, буквально в 5-10 метрах. Это было похоже на компьютерную игру: люди ходят, а я ползу.

Я наткнулся на сгоревшую мотолыгу, внутри был труп нашего бойца. У него я нашел сигареты и немного воды. Покурил, попил, посидел. Было уже около половины шестого вечера. Я три часа полз медленно, осторожно.

Когда стемнело, стало совсем холодно. В семь часов уже темнело, и я понял, что ночью выйти шансов нет. Лежал там, нашел немного еды — синегресс (сухпай), съел его, попил воды. Ночью, около двух или трех часов, проснулся от холода. Решил: если дождь не прекратится, завтра не буду пытаться откатиться, подожду до послезавтра.

Заснул в мотолыге. Во сне мне снова приснились мои дети. Все пятеро сидели рядом со мной. Младшая дочка сидела с одной стороны, младший сын — с другой. Средняя дочка, взрослая дочка и старший сын тоже были рядом. Они выглядели замерзшими. Это было так реально, как будто они действительно были там.

Я пытался их успокоить: "Дети, не бойтесь, как-нибудь выживем." Младшая дочка сильно замерзла, тряслась. Я пытался согреть ее и младшего сына. Говорил старшему сыну: "Дождь идет, сегодня не получится бежать, завтра попробуем."

Но старший сын сказал: "Пап, мы не можем больше ночевать. Видишь, как младшие замерзли? Мы не дотянем." Эти слова будто разбудили меня. Я проснулся и вспомнил, как 19-го числа мне приснились жена и друг, и благодаря этому я решился откатиться.

В полседьмого утра я вышел. Ползком преодолел около километра. В середине большого поля услышал шум сзади. Обернулся и увидел четыре "Бабы-Яги" (ударные дроны) и больше двадцати FPV-дронов. Они летели, как стая.

Я лежал и ждал, не решался стрелять — у меня было всего два магазина. Думал, что они будут делать. Но они пролетели мимо. Я удивился. Оказалось, что девятая рота начала наступление. С другой стороны вышли восемь наших бронетехник, и внимание дронов переключилось на них.

Я видел, как они взрывали технику, шла перестрелка. В этот момент я смог убежать. Одну "Бабу-Ягу" я все-таки подбил, а потом продолжил двигаться.

Когда я выбежал на поле, наши бойцы, сидевшие на бронетехнике, заметили меня. Они начали стрелять, потому что не поняли, что я русский. Думали, что это какой-то хохол-дурак бегает по полю.

Я побежал дальше. Когда я откатился, то увидел, что место, где я ночевал, было взорвано. Если бы я не решился уйти, меня бы там тоже взорвали. Я цеплялся за жизнь ради семьи. Семья, дети, родные — это то, что держало меня.

18-го числа утром меня особенно бесило, что наши бойцы с моей роты пытались зайти с другой стороны. Я слышал, как они заходят, а их накрывали 120-миллиметровыми минометами. Они были так близко от меня, а я ничего не мог сделать.

Слышал, как кто-то из наших кричит, кто-то плачет. Я долго не решался, сидел и думал: "Что делать? Что делать?" Но в конце концов решился. Я вышел на противника.

Там было трое. Один сидел и передавал координаты по рации, другой что-то ковырялся внизу, а третий заряжал миномет. Я сразу положил того, кто передавал координаты. Потом убил того, кто ковырялся. Третий пытался сдаться, но я его тоже убил.

После этого я доложил командиру: "Все, эту локацию я устранил." Он ответил: "Красавчик.". В основном меня держала семья. Я обещал своим детям вернуться живым и невредимым. Обещал жене.

И еще хочу сказать: вещие сны — за них надо держаться. Оказывается, в самые трудные минуты наши предки помогают нам, не оставляют. Я это понял.

Я к нашим не пошел специально. Потому что весь был в грязи, без опознавательных знаков. А вдруг они меня не узнают и откроют огонь. Поэтому я решил сразу откатиться туда, где находилось мое командование.

По пути нашел мертвых хохлов и брошенный хохлятский блиндаж. Сначала я не понял, что он брошенный. Подошел, увидел мотоцикл. Проверил его — ключей не было, но бензин был. Хотел завести, но потом передумал. Шум был бы слишком сильный, лучше идти потихоньку.

Нашел блиндаж. Боялся, что там кто-то есть, поэтому сразу кинул две гранаты и ждал. Оказалось, он пустой. Слабый блиндаж. Пытался найти воду, но воды там вообще не было. Весь блиндаж пустой, даже воды не оставили. У меня была бутылка воды, я ее допил. Там еще лежали трупы хохлов. После этого я пошел дальше.

Я был на связи. Мой боевой товарищ, якут, связался со мной. Он сказал: "Ты где находишься? Я прямо сейчас к тебе приеду на квадроцикле." Я сначала хотел его вызвать, но потом передумал. Слишком большой шум будет. Если нас будет двое на квадроцикле, они точно начнут сильнее охотиться. Лучше не рисковать. Я решил идти сам.

У меня уже заканчивалась батарейка на рации. Я сказал ему: "Каждые полчаса стреляй два раза в воздух, чтобы я мог ориентироваться."

Я ползком двигался через высокие заросли, не знал, куда идти. Но слышал его выстрелы. Он стрелял два раза, и звук был слышен где-то за три километра. Я понял, где он находится. Так, каждые тридцать минут он стрелял, а я ориентировался по звуку.

Впереди был гараж. Лежу, смотрю — дрон завис надо мной, наблюдает. Я кое-как включил рацию и говорю своему товарищу-связисту: "Братан, это ты надо мной стоишь?" Он отвечает: "Нет, нет, это не я. Это враг. Беги оттуда, беги!"

Я сказал ему, что нахожусь за гаражом. Он снова кричит: "Беги, это враг!" Я сразу встал и побежал. Дрон успел сбросить гранату, она взорвалась сзади. Потом он еще раз сбросил гранату, но, видимо, у него припасов больше не было. Два раза кидал, а потом просто завис и наблюдал.

Я забежал в гараж. Был настолько злой, что вышел из укрытия и показал дрону средний палец. Он не попал по мне, и я снова зашел в гараж. Это уже была наша зона, враги не могли туда зайти.

В гараже я нашел бутылку воды, попил, немного отдохнул, около часа. Потом вышел в соседний гараж и услышал, как кто-то разговаривает. Я пытался прислушаться, но они говорили не по-русски. Ветер мешал, но я точно понял, что это не русский язык.

Я испугался: вдруг это хохлы или какие-то другие враги. Поэтому не решился зайти. Поднялся на двухэтажку, через окно начал двигаться дальше. И тут сзади кто-то крикнул: "Тута!"

Я обернулся — это был мой друг. Оказалось, что те люди внутри разговаривали по-якутски, а я не понял. Как только я увидел его, сразу начал плакать, как ребенок. Серьезно, я плакал от радости.

Он сразу побежал ко мне, мы обнялись. Он меня успокаивал: "Мы думали, что тебя потеряли. Так страшно было."

До этого у меня в общей сложности было восемь боевых заданий. Во втором штурме, который был в апреле и мае, я участвовал в трех заданиях. Девятого мая получил первое ранение: огнестрельное в руку, плюс граната, и осколочные ранения тоже были.

Когда мы дрались с этим хохлом, я не заметил, что у него была камера. Вообще не видел. А вчера младший брат показал мне это видео. Смотрю, и он говорит: "Это ты, да?" Я не смог досмотреть. Трудно смотреть такое еще раз.

Видео оказалось длинным. Я думал, что мы дрались минуту, максимум две. А на самом деле, оказалось, что долго. И вот в конце, когда мы разговаривали, он сказал: "Прощай, дай мне умереть." А я ответил: "Прощай."

Я этого не помню. Адреналин, шок — все смешалось. Оказывается, я прощался. Человеческое во мне осталось. Как настоящие воины, с уважением.

Как-никак, но он тоже человек, он тоже боец, который сражался за свою родину. И я тоже. Но человечность надо сохранять. Как бы ни было, человечность должна оставаться. Я так думаю.