Были разные моменты, когда мы всерьёз опасались действий, которые могла предпринять Россия, включая даже возможное применение ядерного оружия. Это очень сильно занимало наши мысли. Но я думаю, что на протяжении всего этого времени мы смогли избежать прямого конфликта с Россией. Сейчас Россия занимается всевозможными гнусными деяниями, так называемыми гибридными атаками того или иного рода, будь то в киберпространстве, будь то диверсии, убийства. Всё это происходит. Происходит в Европе. И мы очень тесно работаем над этим со многими нашими партнёрами. Но в плане прямого конфликта я не думаю, что мы были близки к этому, но нам приходилось быть очень, очень внимательными.

Во-первых, если вы посмотрите на ход конфликта, то увидите, что мы предвидели его и смогли подготовиться не только мы, но и наши союзники и партнёры, а также Украина. Мы позаботились о том, чтобы задолго до начала российской агрессии, начиная с сентября 2021 года и затем еще раз в декабре, мы незаметно доставили на Украину много оружия, чтобы у них было всё необходимое для самозащиты. Такие средства, как «Стингеры» и «Джавелин», сыграли важную роль в том, что Россия не смогла захватить Киев, захватить всю страну, стереть её с лица земли и действительно оттеснить русских.

Но я думаю, что важно понимать, что в разные моменты времени люди сосредотачиваются на той или иной системе вооружения. Это танк «Абрамс»? Это F-16? Каждый раз нам приходилось задумываться не только о том, стоит ли давать его украинцам, но и о том, знают ли они, как им пользоваться? Могут ли они его обслуживать? Является ли он частью согласованного плана? Все эти факторы учитывались при принятии решений о том, что им давать и когда давать.

С точки зрения дипломатии: мы проявили исключительную дипломатичность, объединив и удерживая вместе более 50 стран, не только в Европе, но и далеко за её пределами, в поддержку Украины и в защиту принципов, на которые Россия также напала в феврале того года.

Я очень усердно работал в преддверии войны, в том числе встречался со своим российским коллегой Сергеем Лавровым в Женеве за пару месяцев до начала войны, пытаясь найти способ понять, можем ли мы её предотвратить, пытаясь проверить предположение о том, что на самом деле Россия беспокоится о своей безопасности, беспокоится об Украине и угрозе, которую она представляет, или о НАТО и угрозе, которую оно представляет, или же дело в том, в чём оно на самом деле заключается, а именно в имперских амбициях Путина и желании воссоздать великую Россию, вернуть Украину в состав России. Но мы должны были проверить это предложение.

И мы активно вели дипломатические переговоры с Россией. С тех пор, если бы появилась возможность вести дипломатические переговоры таким образом, чтобы закончить войну на справедливых и прочных условиях, мы бы первыми воспользовались ею. К сожалению, по крайней мере до этого момента, мы не видели никаких признаков того, что Россия действительно готова к сотрудничеству. Я надеюсь, что это изменится.

Самое главное, что мы оставили после себя, — это Украина, что не было очевидным, потому что амбиции Путина заключались в том, чтобы стереть её с лица земли. Мы это остановили. Путин потерпел неудачу. Украина выстояла. И я считаю, что у неё есть невероятный потенциал не только для выживания, но и для процветания в будущем. И это действительно зависит от решений, которые примет будущая администрация и многие другие страны.

Решение о завершении должны принимать украинцы. Они должны решить, каким будет их будущее и как они хотят к нему прийти. Я не думаю, что то, где на тот момент будет проходить граница, сильно изменит ситуацию.

Вопрос не в том, должны ли эти территории быть переданы России. Вопрос в том, что в обозримом будущем эта граница вряд ли сильно сдвинется. Украина всегда будет претендовать на эту территорию. И вопрос в том, найдут ли они при поддержке других способы вернуть утраченные территории? Маловероятно, что Путин откажется от своих амбиций. Если будет достигнуто перемирие, то, по мнению Путина, оно, скорее всего, даст ему время на отдых, перегруппировку и возобновление наступления в какой-то момент в будущем.

Поэтому для того, чтобы перемирие действительно было устойчивым, необходимо убедиться, что Украина сможет сдерживать дальнейшую агрессию. И это может выражаться по-разному. Это может выражаться через НАТО, и мы можем направить Украину на путь к членству в НАТО. Это может быть достигнуто с помощью гарантий безопасности, обязательств и гарантий со стороны разных стран, чтобы Россия знала, что в случае ответного удара у неё будут большие проблемы.

Я очень надеюсь — и я не хочу сказать, что ожидаю, но я определённо очень надеюсь, — что Соединённые Штаты останутся жизненно важным союзником Украины, потому что, опять же, дело не только в Украине. Дело никогда не было только в Украине.

В отсутствие американской дипломатии вы столкнётесь с дипломатией множества других стран, которые будут формировать мир так, как им вздумается, и это может быть не в наших интересах и не соответствовать нашим ценностям. Так что выбор за нами. Мы можем отстраниться. Мы можем не участвовать. Мы можем отойти в сторону. Но мы знаем, что другие вмешаются, и нам нужно решить, в наших ли это интересах.

6 октября мы активно добивались нормализации отношений между Саудовской Аравией и Израилем. И на самом деле, я должен был отправиться в Саудовскую Аравию и Израиль 10 октября. Очевидно, этого не произошло. Но целью этой поездки была работа над палестинским компонентом любого соглашения о нормализации отношений между Саудовской Аравией и Израилем, потому что мы считали, и саудовцы тоже говорили, что очень важно убедиться, что если будет нормализация, то будет и путь к палестинскому государству. Что ж, как я уже сказал, той поездки не произошло.

С 7 октября у нас были определённые цели. Я был там. Я был в Израиле, а затем в регионе пять дней спустя. Я видел невообразимые ужасы, которым подвергались мужчины, женщины и дети. И мы были полны решимости сделать всё возможное, чтобы 7 октября никогда не повторилось. Мы также хотели убедиться, что война не распространится, конфликт не выйдет за пределы других фронтов, других стран, потому что это означало бы ещё больше смертей и разрушений.

Это также означало бы, что действия, которые Израиль предпринимал в Газе, скорее всего, продолжатся ещё дольше. В-третьих, мы хотели сделать всё возможное, чтобы дети, женщины и мужчины в Газе, оказавшиеся под перекрёстным огнём из-за действий ХАМАС, которые они не начинали и остановить которые были практически бессильны, были максимально защищены и получили помощь, необходимую им, чтобы пережить этот ужасный конфликт. И с тех пор мы каждый день работаем над каждым из этих направлений. Я думаю, что мы на верном пути, когда дело касается того, чтобы 7 октября больше не повторилось. Израиль уничтожил военный потенциал ХАМАС. Он устранил руководство, которое было ответственно за 7 октября.

Не нужно напоминать мне о страданиях простых жителей анклава, потому что это то, что преследует меня каждый день. Именно поэтому мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы найти способ положить конец конфликту, вернув заложников и заключив перемирие.

Мы, как вы знаете, тщательно изучали и продолжаем изучать этот вопрос. И мы опубликовали собственные отчёты с нашими собственными оценками. И когда речь заходит о действиях, которые Израиль предпринял в рамках своей справедливой обороны, чтобы гарантировать, что 7 октября больше никогда не повторится, мы с первого дня говорили, что то, как Израиль это делает, имеет значение. И на протяжении всего этого времени, начиная с первого дня, мы старались сделать так, чтобы у людей было всё необходимое для выживания.

Во время моей первой поездки в Израиль, которая состоялась через пять дней после 7 октября, я провёл со своей командой девять часов в штаб-квартире I.D.F. в Тель-Авиве, на шестом этаже под землёй, вместе с израильским правительством, в том числе с премьер-министром, и часами спорил о том, что гуманитарная помощь должна быть доставлена палестинцам в Газе. И это был спор, который разгорелся из-за того, что в Израиле после 7 октября общество было полностью травмировано. Это был не только премьер-министр или какой-то конкретный лидер в Израиле.

Это было всё общество, которое не хотело, чтобы хоть какая-то помощь дошла до одного палестинца в Газе. Я спорил об этом девять часов. Президент Байден планировал приехать в Израиль через несколько дней. И в ходе этого спора, когда я столкнулся с сопротивлением предложению о предоставлении гуманитарной помощи, я сказал премьер-министру: «Я позвоню президенту и скажу ему не приезжать, если вы не позволите начать оказывать эту помощь».

И я позвонил президенту, чтобы убедиться, что он согласен с этим, и он полностью со мной согласился. Мы договорились о начале оказания помощи через Рафах, которую мы распространили на Керем-Шалом и многие другие места. Всё это время мы старались удовлетворить потребности многих людей, оказавшихся под этим ужасным перекрёстным огнём. У нас есть травмированное палестинское население. Я встречался с американцами-палестинцами, которые потеряли близких в Газе. У меня до сих пор с собой небольшая брошюра, которую сделал один американец. В ней есть фотографии его семьи из Газы — слева те, кто погиб, в том числе дети, а справа — те, кто ещё жив. И это каждый день мотивирует меня искать лучший путь вперёд. Сейчас Израиль действует в уникальных условиях, но это не освобождает его от ответственности.

Прежде всего, мы были и остаёмся принципиально приверженными защите Израиля, и, к сожалению, он сталкивается с противниками и врагами со всех сторон. Это означает, что поддержка, которую Соединённые Штаты оказывали на протяжении многих лет при многих администрациях, как республиканских, так и демократических, — эта поддержка абсолютно необходима для того, чтобы Израиль мог защищаться, сдерживать агрессию, исходящую из многих других источников, будь то «Хезболла», будь то Иран, будь то многочисленные союзники Ирана, будь то хуситы — кого угодно.

Эта поддержка жизненно необходима для того, чтобы у Израиля было сдерживающее оружие, была адекватная оборона. И, в свою очередь, это означает, что у нас не будет ещё более масштабного конфликта, который приведёт к ещё большему количеству смертей и разрушений. Поэтому так важно сохранять эту поддержку.

Во-вторых, мы по-прежнему считаем, что самый быстрый и эффективный способ положить конец конфликту в Газе — это соглашение о прекращении огня, которое позволит вернуть заложников домой. Двумя самыми серьёзными препятствиями на пути к этому — а мы были так близки к этому несколько раз, и сейчас, когда мы говорим об этом, мы тоже очень близки — были два основных препятствия, и оба они связаны с тем, что движет ХАМАС.

Всякий раз, когда между Соединёнными Штатами и Израилем возникали разногласия на публике и казалось, что давление на Израиль усиливается, мы видели это: ХАМАС отказывался соглашаться на прекращение огня и освобождение заложников. Поэтому бывают случаи, когда то, что мы говорим Израилю наедине, когда у нас разногласия, — это одно, а то, что мы делаем или говорим на публике, — другое. Но это в немалой степени связано с тем, что с наступлением дня перспективы освобождения заложников и заключения соглашения о прекращении огня становятся всё более отдалёнными.

Во-первых, всё происходящее в Газе не было геноцидом. Во-вторых, что касается того, как это видит мир, я не могу ответить на этот вопрос в полной мере. Но каждый должен смотреть на факты и делать из них собственные выводы. И мои выводы очевидны. Я также думаю, что после этих ужасных страданий — травмирования израильского населения, палестинского населения и многих других — есть свет, который даёт надежду на совершенно другое и гораздо лучшее будущее. Это не вернёт жизни тех, кто погиб. Это не вернёт родителей детей из Газы или детей родителям в Израиле, которые потеряли своих детей 7 октября.

Но это предлагает другой путь вперёд. И мы проделали огромную работу, чтобы заложить основу для этого. Во-первых, нужно положить конец конфликту в Газе. Я считаю, что это закончится, и, вероятно, закончится более или менее на тех условиях, которые мы установили в соглашении о прекращении огня и освобождении заложников, предложенном президентом Байденом, за которое мы получили поддержку всего мира. Так и будет.

Во-вторых, нужно убедиться, что это надолго. Мы потратили несколько месяцев на разработку постконфликтного плана со многими странами региона, в частности с арабскими партнёрами. Если в ближайшие пару недель у нас не будет возможности начать его реализацию с помощью соглашения о прекращении огня и освобождении заложников, мы передадим его новой администрации Трампа, и они смогут решить, стоит ли его реализовывать.

В-третьих, у нас есть перспектива совершенно иного региона с нормализованными отношениями между Израилем и Саудовской Аравией, а также многими другими странами. Израиль будет интегрирован в архитектуру безопасности региона, и это станет обязательным условием любого подобного соглашения о нормализации, а также реальным путём к палестинскому государству.

Мы проделали всю необходимую работу, чтобы реализовать эти планы. Нормализация отношений с Саудовской Аравией может произойти уже завтра, на основе проделанной нами работы, вложенных нами инвестиций, как только будет положен конец конфликту в Газе и будет достигнуто соглашение о надёжном пути вперёд для палестинцев. Вся эта работа уже проделана. Это то, что мы передадим. Но это требует от лидеров принятия действительно трудных решений, а также преодоления травм, нанесённых двум обществам, израильскому и палестинскому. Это будет действительно трудная часть.

3 января с территории Украины была предпринята попытка нанесения ракетного удара по Белгородской области оперативно-тактическими ракетами ATACMS американского производства. В ходе противоракетного боя боевыми расчетами зенитного ракетного комплекса С-400 и зенитного ракетно-пушечного комплекса «Панцирь-СМ» все ракеты ATACMS были сбиты.

На данные действия киевского режима, поддерживаемого западными кураторами, будут приняты ответные меры.

Моя национальная идея — это освободительная борьба, которая длилась полтысячелетия, за 80 миллионов украинцев, замученных, уморенных голодом. За 1933 год, за 1946 год, за Первую мировую, за Вторую мировую. За тех, кого отправили в Сибирь. За времена, когда родители ели своих детей, чтобы спасти семью, когда был Голодомор. Вот такой я сознательный патриот, понимаешь?

Здравствуйте, меня зовут Григорьев Андрей Николаевич, позывной «Тута». Это произошло 16 ноября прошлого года, в 2024 году. У нас было боевое задание — установить флаг на деревне, которая называется Трудовая. Меня и одного боевого товарища отправили туда вдвоем.

Мы поехали на мотоциклах. До нас в деревню уже заходили два бойца. К сожалению, один из них пропал без вести, а второй получил ранение и вышел из боя. Когда мы с товарищем уже устанавливали флаг, на нас напали. Открыли пулеметный огонь. Мой друг погиб сразу, его убили на месте.

После этого меня начали преследовать двое противников. Слава богу, одного я смог сразу нейтрализовать автоматной очередью. Но затем меня атаковал дрон-камикадзе, который нанес мне ранения. Я пытался найти укрытие и, к счастью, наткнулся на сарай, точнее, на бетонное помещение, похожее на кладовку.

Я зашел туда, но уже был ранен: в ушах звенело, в глаза попали осколки, множество ранений от осколков. Я снял перчатку, пытался перевязать раны бинтами. В это время второй противник продолжал меня преследовать. Он подошел и начал говорить: "Сдавайся, мы ничего тебе не сделаем. Мы тебя подлечим, накормим, будем обращаться с тобой нормально."

Оказывается, он просто тянул время, ждал второго дрона-камикадзе. В тот момент я об этом не думал, просто пытался выжить. Я ему говорю: "Убирайтесь отсюда, нахрен!" А он отвечает: "Это вы к нам ворвались!" Я снова: "Бегите отсюда, сейчас у меня подмога придет!" Пытался его напугать, но ничего не вышло.

Потом появился второй дрон-камикадзе, я сразу услышал его звук. Этот дрон ударил, но, слава богу, там стояли какие-то ящики или книги, и я успел спрятаться за ними, поэтому не получил никаких ранений.

Когда дрон начал атаку, я уже был готов. Дверь была приоткрыта, я ждал его там и стрелял. Но он все-таки успел бросить гранату в мою сторону.

Я начал стрелять в него, сам в шоке, как не попал. Оказалось, что попал, но он успел спрятаться. Потом он еще гранату кинул. Я сразу вышел.

Выхожу, а он уже без автомата, просто руками. У меня в руках автомат был, но он его схватил. Мы вступили в рукопашную схватку. Это было страшно, конечно.

Я сразу пытался вытащить нож, но он держал мою руку. Потом все-таки вытащил и ударил его. Но первый удар оказался неудачным — я сам себе рану нанес, потому что нож был скользкий. Весь в крови: он в крови, я в крови. Нож выскальзывал из рук.

Он схватил нож за рукоятку и ударил меня моим же ножом. Потом мы продолжили бороться. Сначала он оказался сверху, потом я перевернул его и оказался сверху. В какой-то момент пришлось использовать зубы, чтобы отбиться.

Это был бой насмерть, и выжить мог только один из нас. Мы оба это понимали, потому что в таких схватках всегда остается один — либо он, либо я. Любым способом нужно было победить. Нас так учили: выжить любой ценой, использовать все, что есть, чтобы остаться в живых.

Я знал, что это их территория. Поэтому нужно было действовать максимально тихо, без лишнего шума. Я понимал, что подкрепление ко мне не придет. Они были далеко — километров 5-6 от меня. Да и зачем их звать? Я уже тогда осознавал, что помощи не будет. Я боялся этого. А вдруг они вообще не придут? Эти мысли не давали покоя.

Мне нужно было как можно быстрее его прикончить и скрыться. В итоге я его убил. В конце это видно. Я у него гранату взял, сказал "прощай", он что-то пробормотал, но я уже открыл гранату и положил ее рядом с ним. Это было понятно, чем закончится. После этого я спрятался в кладовке, граната взорвалась. Потом я вышел и сделал контрольный выстрел, чтобы убедиться.

Рядом был подвал, я туда зашел. Там я осмотрел свои раны, снял бронежилет. Во время драки он уже был порван — и здесь, и там. Бронежилет стал бесполезным. Шлем я тоже не мог надеть, потому что он мешал — ухо было сильно повреждено, распухло. Это было страшно.

В подвале, слава богу, был второй выход. Он оказался двухсторонним: можно было зайти с одной стороны и выйти с другой. Это сыграло важную роль. В середине подвала была бетонная стена, за ней я спрятался. У убитого я забрал рацию, поэтому знал, о чем они говорят.

Я сидел там, пытался перевязать раны, снял бронежилет, немного отдышался. Одежду чуть подсушил, покурил наспех. Весь был на нервах, мандражило. Потом услышал по рации, что они готовят контратаку. За мной отправили шестерых. Они уже знали, где я нахожусь.

У них было много дронов, целые тучи. Они точно определили мое местоположение. То, что я ранен, они тоже знали. Знали и про того, кого я убил, и про флаг, который мы установили. Короче, они все понимали. Некоторые называли меня Якутом, другие — Тувинцем. Один точно сказал: "У него якутский нож, значит, он Якут."

Я сидел в подвале, и как только они пришли, сразу начали кидать гранаты. Это были не дроны, а пешие бойцы. С одной стороны подошли трое, и с другой стороны тоже трое. Они закидывали гранаты с обеих сторон. Я бегал вдоль стены, прятался, уклонялся. Гранаты взрывались одна за другой. Был сильный мандраж, но я молчал, ничего не говорил.

Потом их командир или кто-то из них начал кричать: "Ты там живой, да?!" Я молчал, не отвечал. Они решили, что я, наверное, уже мертв. Но потом кого-то отправили проверить.

Я сидел и ждал. У меня был автомат, патроны оставались. Как только один из них зашел, а в подвале уже был густой дым, я сразу его убил. Расстояние было близкое — метров три. Он зашел, и я его сразу положил. После этого они разозлились еще больше, снова начали кидать гранаты, а потом бросили дымовые шашки.

Слава богу, в подвале была вода. Я намочил шапку, надел ее и лежал, дышал через мокрую ткань. Дым был густой, но я смог продержаться.

Они снова начали кричать: "Давай, иди, проверь!" Один из них решился зайти. Я снова сидел и ждал. Автомат у меня был рабочий, но из-за дыма видимость была плохая. Как только он появился, я открыл огонь. На этот раз я его не убил, но сильно ранил. Он закричал: "Я триста, я триста!" Его сразу вытащили.

После этого они снова начали ругаться, кидать гранаты. Но, видимо, гранаты у них закончились. Тогда они решили поджечь подвал. Внутри было много одежды, книг, картона — все это быстро загорелось. Они кричали: "Сейчас он с угаром умрет!"

Я сидел и ждал. Дышал через мокрую шапку, старался продержаться. Огонь разгорался, но в подвале была пятилитровая бутылка воды. Я смог потушить огонь и остался жив.

Они пытались прикончить меня около трех-четырех часов. Я смотрел на часы, которые у меня остались. В пять утра решил выйти. Я знал, что утром они могут вернуться.

Я слушал, но дронов не было слышно. Думал, что они могли оставить кого-то караулить, но, видимо, никого не оставили. Я выбрался из подвала, пробежал метров двадцать и спрятался за забором.

Долго ждать не пришлось. Уже в шесть или семь утра пришла новая контратака — около десяти человек. Они сразу начали кидать гранаты, использовали РПГ. Слава богу, я успел выйти из подвала. Если бы остался, РПГ точно бы меня прикончило.

Они снова начали кричать: "Ты там живой, да?!" Но никто не решился зайти. Они решили, что я уже мертв. Потом у них было какое-то собрание, построение. В семь утра они собрались и ушли.

Мы вдвоем зашли туда. У нас было задание зайти с другой стороны, но не дошли, потому что нас сразу обстреляли из гранатомета. Мотоцикл взорвали, и нам пришлось заходить пешком. Мы где-то устанавливали флаг — это оказался хохлятский штаб. Их штаб. Мы поставили российский флаг.

Случайно так получилось, мы не знали, что это их штаб. Потом я уже там остался. С шестнадцатого по двадцать второе. Шесть дней я там был. За это время я уже все узнал.

Этот рукопашный бой — это было только начало. Это был первый день. Потом начались ночные атаки. Первые две атаки были в тот же день. Потом, 18 числа, я уже много всего натворил: взрывал, жег склады.

Этот склад был с вещами: дроны, бронежилеты, одежда. Боевой склад с боеприпасами я не сжег, потому что самому нужно было. Но там было интересно: охранников на складе не оставляли. Боевой склад — это был дом, я зашел туда, а там гранаты, РПГ, автоматы, пулеметы, все, что угодно. Охраны не было, поэтому я его не трогал.

А склад с вещами я сжег. Там были дроны, коробки, всякие вещи. В одном огороде стояли бочки. Я зашел в дом, там стояли бочки, я их трогал — полные. Открыл несколько, а там бензин, керосин. Я вернулся на склад боеприпасов. Сделал фитиль — сантиметр горит примерно две секунды. Я рассчитал на пять минут, поджег и побежал. Бочка взорвалась. Это была их заправка.

Я боялся, что они поймут, что я живой. Но по рации услышал, что они решили, будто это прямое попадание из гаубицы, 120-миллиметровой. Они так решили, и большого шума не подняли.

Потом я сжег склад с вещами. Тогда они уже поняли, что это сделал я. Они говорили: "Этот Якут или Тувинец, это он сделал." Восемнадцатого числа, около половины пятого утра, они приготовили контратаку. Им дали приказ: "Идите, закончите с этим человеком, у которого якутский нож."

Это была уже четвертая контратака. Они знали, где я нахожусь, и готовились меня убить. Я побежал к складу с оружием и начал готовиться. Был голодный, усталый, долго не решался, но в конце концов понял, что лучше дать отпор.

Я пытался зарядить пулемет, но из-за старого ранения, моя рука не работала. Поэтому я зарядил три автомата и поставил их возле окна. Взял РПГ, но "Шмель" не взял, потому что не умел им пользоваться. Гранаты тоже приготовил.

Смотрю в окно — метров 10, максимум 19. Они проходят мимо, не знают, что я там. Я выстрелил из РПГ в бронетехнику, попал в мотор, она сразу взорвалась. Бросил РПГ, взял автомат и открыл огонь. Вторую машину тоже подбил.

Они сразу отступили, не стали атаковать. По рации я услышал, что они решили, будто ко мне пришло подкрепление. Они думали, что я не один. Я обрадовался и снова спрятался.