Сегодня день рождения Дэвида Кроненберга, а вчера, по совпадению, я смотрел его последний на данный момент фильм «Саван».

Там горющий мужчина (с лицом Венсана Касселя, прической и маниями режиссера) скорбит по давно умершей жене, создает высокотехнологичное кладбище, которое позволяет родным наблюдать за усопшим через экраны, встроенные в могильные плиты. Ноу-хау от главного героя — саваны, внутри которых вмонтированы камеры, зумирующие до бесконечности и выдающие картинку в 8K. Конечно, кладбище раскурочивают, героя сводят с ума теориями заговора, а жена является во снах — во всей красе, но не со всеми органами.

Это не боди-хоррор, да и не хоррор вовсе. Скорее сеанс аутотерапии в формате разговорного rogue-like. Если прошлая картина режиссера, «Преступления будущего», была о себе-художнике, тут Кроненберг окончательно выворачивается наизнанку: списывает с себя протагониста, маниакально избывает собственную трагедию (в 2017 любимая жена Кроненберга умерла от рака), тасует ключевые для своего творчества темы (двойничество, гниение, скорбь). Событий тут меньше, чем криповой конспирологий о китайских синдикатах, российских шпионах и бактериологических заговорах. За одно то, правда, как мэтр видит/осязает/снимает хай-тек, даже такой приземленный, ему стоит поставить памятник. Общий план главного героя, натянувшего на себя саван («хочу почувствовать, какого это»), меня пробрал, пришлось делиться с психологом переживаниями о «саване постиронии», в котором я (без)успешно существую годами.

Вообщем, классик все еще работает на пределе актуальности и формы. В отличии от той же Корали Фаржа, Кроненберг помнит, что разложение — постепенный процесс, и, если с хирением этих «мясных машин» мы точно справимся, то мутации сознания, рассудка и памяти непоправимы. Если аллею звезд можно залить кровью, то на краю ночи даже слёзы не высыхают.

Последние дни приговоренного к сносу Дома кино. Юрий Феклистов снял и то самое место, где был знаменитый витраж Фернана Леже, созданный в 1951 году и подаренный Надей Леже. Витраж был символом Дома кино. Рабочие рассказывают, что киноаппараты уже все вывезли. Красные кресла из Большого зала демонтируют и вывозят в Дом культуры Военно-космических сил РФ на Павловской ул.Гардеробные стойки тоже туда перевозят.

В «Иллюзионе» ретроспектива к 120-летию Генри Фонды. Давали неописуемой красоты экспрессионистский «Живем один раз» Фрица Ланга. Нуар и греческая трагедия в одном (как будто первое и без того не содержит второго). Ума не приложу, как ЭТО лишить большого экрана, но попробуйте дома — эффект, надеюсь, будет не меньший. В тенях от решеток, дырок от пуль и трассирующих следах вины, преследующих героев всегда и всюду.

Если нужно выбрать Шекспира, одного и на остров без обитателей, возьму «Ричарда 3».

И Иэн Маккелен, своей пассионарностью вырвавший горбуна и убийцу из 15-го века, мне симпатичен. Из фильма 1995 года. Исторические аналогии обречены — как и Европа 1930-х, смердящая и скопившая достаточно аргументов, чтобы стереться о всякие -измы и исчезнуть.

Здешний Ричард проходит смежный путь интриг, обольщения и геноцида царских особ, только в декорациях заката монаршества, в эпоху, которая вот-вот, да никак не оформится в дизель-панк. Антигерой в исполнении Маккелена кажется чуть харизматичнее, чем надо писал Шекспир — помогают постоянные обращения в камеру, иронический прищур и реноме ловеласа. И окружение не страдает: парадоксально, но в фильме характеры второстепенных героев выписаны без дистанции, которую автор пьесы поддерживал со временем, т.е. наследники престола и чинушы показаны либо безобразно пошлыми, либо показательно уходящими натурами.

Формальных изысков толком нет, одна лишь стойкая уверенность, что деться Ричарду 3-му, опасному и безобразному, некуда. Он обречён, какую бы маску ни натянул — барочного горбуна или выродка высокого модерна. И все же, всегда вернется: затопчет детей цветов, велит отдавать ему честь и носить латекс, заставит других умирать за свою обиду на мир.

Больше чем три (<3), Ричард.