Альфонсо Куарон учит досматривать сериалы.

Многих его «Disclaimer» оставил в смятении. История популярной тележурналистки, обнаружившей себя в персонаже романа о курортном перепихоне, отдаёт вайбами мыльной оперы. Вскрывшийся нарыв из прошлого героини Кейт Бланшетт отваживает от неё буржуазного супруга (Саша Барон Коэн); постепенно отдаляет и без того трудного сына-акселерата (Коли Смит Макфи). Козни семейке плетёт смрадный старик (Кевин Клайн), не снимающий кардигана мертвой жены.

За камерой успели постоять и Любецки, и Брюно Дельбоннель, чтобы пригласить зрителей, по существу, в будничное «лондонство». Где даже нарко-притон с выбитыми окнами становится ареной для театральных мизансцен. Что уж говорить про стерильный амбулаторий или охлаждённый солнцем таунхаус: герметичность визуала от такого уровня операторов слабо оправдана. Разве что — литературой?

Закадровая речь здесь не просто избыточна: комментарии к происходящему — исполинские, гружённые книжной лексикой и британским прононсом Бланшетт. Если верить в святую простоту Куарона, он просто сэкономил время на аудиодорожке со своими пояснениями для director’s cut’а. Даже исходящегося слезами Барона Коэна, кинувшегося доказать драматический талант в общественный транспорт (где его герой, видно по запонкам, бывает впервые), режиссер не оставляет в покое. Бланшетт все объяснит, и свою героиню успеет препарировать от третьего лица.

А под финал морок сходит. Конфликт, оказывается, покоился на избыточном доверии человеческого существа — во всей его ранимой злобе — к художественному слову. Не режиссеру так нужно — стреножить драму до габаритов ковыляющей оперетты — а его героям. Куарон дал закадровым репликам возвести бастионы психологического романа вокруг местечкового сюжета. Сместил акцент с предметного-визуального на суЕтное. И оставил у разбитого корыта героев, вспомнивших вдруг, что они не Менелаи, не Медеи, не Иэны Кёртисы. Отважный финт, вскрывающийся к финалу, да и то, судя по комментам, не для всех.

Вспомните, как находили тень литератора-призрака меж абзацами романа, который будто сосканировали с вашего жития-бытия (было же?). Автор умер, совпадение случилось.

Когда-то Годар утверждал, что не существует французского кинематографа. А есть русский, американский, испанский… Потому что понимал кино как проработку национальной травмы, вызванной гражданской войной. Поэтому вопрос: какую травму прорабатывает якутское кино? Неужели травму колониализма?

Возможно Годар был прав, но не до конца. Кино – это инструмент, кроме прочего, по конструированию национального мифа. Об этом и новая книжка, которая скоро выйдет в НЛО.

Казалось бы — от текстов про «Волшебную гору» должно тошнить.

А Юрий Сапрыкин вскапывает обелиск, отряхивает его от комьев земли, водит по его густой структуре глазами. Ничего нового не говорит, только зрению сообщает необыкновенную ясность. Ни Гора, ни мы не изменились: все те же завсегдатаи санатория играют со временем в прятки, все тот же читатель натягивает на глобус исторические параллели. Перечитывать «Волшебную гору» — это вообще садомазо-практика, если дёрганный от СПГС.

Сапрыкина же чтим, читаем.

Юра вогнал в расфокус...

На ретроспективе Жана Ренуара в «Иллюзионе» впервые посмотрел «Преступление господина Ланжа». Шёл на «золотой период» режиссера — середина 30-х, где «Будю…», «Тони» и на носу «Великая иллюзия», — а очутился внутри пространной агитки.

Главный герой — мечтатель, что днями пашет в типографии, а по ночам сочиняет истории о ковбоях, мексиканцах и фронтире. У руля заведения стоит прощелыга, месье с душком Харви Вайнштейна и повадками Мефистофеля. Разведя на транши окружных инвесторов и осеменив невинную прачку, он сбегает. Вскоре до типографии долетают известия о его гибели, на месте организуется кооператив, а повестушки-вестерны начинают приносить прибыль. Все бы хорошо, но главного героя поджидает сюрприз в виде необходимости преступления.

Ренуар пытается сочинить нехитрый конфликт вокруг вечного вопроса: бывать ли злодеянию во благо? А во Франции меж тем хайпит Народный фронт, лупцующий консерваторов. Левый поворот уже провоцировал режиссера на «Тони» — трагическую притчу о гастарбайтерах, предсказавшую неореализм. Но «Преступление…», едва узнаешь, что Ренуару через пару лет уже заказывают фильм о Народном фронте, лишается всякого обаяния. Без спойлеров — дилеммы не получается: дородных буржуев поджидает смерть, а гримасу сомнений герои напялили и тут же сняли где-то между кадрами.
Выправляют ситуацию разве что классные актёрские выходы (тут даже есть скромная дива французского авангарда Надя Сибирская с умопомрачительными очами), да неизменно остроумный и тонкий слог Жака Превера — культового литератора 1930-х, подарившего нам лучшие образцы «социального фантазма» на бумаге и «поэтического реализма» на экране.

Хотите восхититься Народным фронтом и ценой их громоподобного героизма — смотрите «Славную компанию» Жюльена Дювивье. Там Жан Габен и ко выстрадали рабочий страггл и пошли ради братства на заклание. Художнику же, вроде Ренуара, сомнения нужны гораздо больше, чем рамка.

Я хотел бы переехать в Калининград.

Учился бы на культурологии в БФУ имени Канта. По чётным числам болел бы за Дом Советов, а по нечетным — за Королевский замок. Ходил бы в зоопарк смотреть на капибар и енотов-полоскунов. Рассказывал бы всем про бегемота Ганса. Игнорировал бы Амалиенау, потому что есть Растхоф. Охотился бы за книгами из Валленродтской библиотеки. Красил бы яйца зубрам. Гулял бы по Ботаническому саду. Слушал бы «Комитет охраны тепла».

Горевал бы по поводу возможного сноса виллы «Эдит». Собирал бы подписи за трамвай на проспекте Победы. Защищал бы блошиный рынок у башни Врангеля. Отфотографровал бы все прусские гидранты. Покупал бы шпроты «За Родину» и аккуратно макал туда хлебушек. Завтракал бы йогуртами из Полесска. Катался бы по придорожным аллеям. Занялся бы бердвотчингом и поймал бы в объектив зелёного дятла и воробьиных сычиков. Пытался бы решить задачку Эйлера про семь мостов.

В августе ездил бы в Гусев возлагать цветы. Ходил бы на День селедки. Болел бы за Фонд капитального ремонта КО. Покупал бы тильзитские сыры и леденцы «Карамельково». Отправлял бы открытки из «Макса Пройса». Читал бы тридцать восемь местных анонимных телеграм-каналов, знающих все про онкоцентр и газ в Балтийске. Катался бы по всей области с «Хранителями руин».

Выпивал бы в «Ельцине». Попытался бы осилить «Критику чистого разума», чтобы знать цитаты не только про звездное небо и моральный закон. Купил бы запонки, инкрустированные янтарем.

Водил бы москвичей в «Штайндамм», Дом китобоя и Альтес Хаус. Ругал бы хрущёвки в ганзейском стиле. Часами гулял бы по Краснолесью и Роминтенской пуще. Весной нюхал бы цветущие каштаны. Никогда и нигде бы не заказывал клопсы и строганину из пеламиды.

Усиленно распространял бы слухи о мерзком и сыром климате, чтобы остановить поток любопытствующих. Посылал бы наш марципан бабушке в Сургут. Отговаривал бы знакомых в очередной раз ехать в Светлогорск, когда есть Мамоново, Гурьевск и Ладушкин. Взял бы квартиру в старом фонде.

Калининград, жди.

Эссе Дани Бельцова о недавнем альбоме Славы КПСС «Россия 34». На 80 тыс. знаков. С ними наперевес автор позволяет себе радикальный жест — осуровить интимность (свою и героя).

Лучший реп-текстовик Райт Нау вроде как заслужил детального разбора. И чтобы его фортели иллюстрировали цитатами из Одена, и чтобы тейк «никакой постиронии!» звучал только для проформы, для дилетантов, для трэп-критиков. А сущностное было бы на переднем плане.

А вроде как провоцирует Славян на лёгкость, сколь невыносимую, столь и невыразимую. Чтобы фристайлом складывался анализ, обязательно ритмизованный, обаятельно спрессованный в облако тегов. Не надо ведь объяснять как ужились Руслан Гафаров и кролик с пачки Nesquik в одном куплете? Сжались-сжились. Так бывает.

Даня вот что сделал: МЕТАмодерн. Позволил себе роскошь и побыть собой, и дистанцию с объектом исследования взять что томная писателка Zina с отчизной своей. Только вот для Дани его Россия — не 34, но где-то столь рядом, что даже почти 33. Когда нутро вывалилось на подиум, а показ мод прошёл позавчера.

И у Дани вот-вот, на кончиках пальцев, творческий метод описываемого им артиста. Преисполнившегося в своей «вненаходимости», как очень точно сформулировано в эссе; в иронии всерьёз, в угаре честности, который неповоротливый хип-хоп прозревает с запозданием. Только Даня не иронизирует, тут всерьёз одна лишь прямота — заострённая и оттого хрупкая донельзя.

Единственная ЦА этого эссе про память, время и смерть (неуютно) — его автор. К такому же выводу относительно альбома «Россия 34» мы приходим в финале текста. Дани? Славы? Моего?

Давайте продуцировать, пока не кончатся сочетания букв, а за ними и горизонт событий. Эссе «Потраченное время» ценно тем, что написавший его человек пытается от этой дурацкой игры — множить сущности — ускользнуть. И ничуть не стесняется порождённые таки собою сущности лелеять за секунду до того, как они пойдут на корм для новых, уже чужих (моих вот скажем), химер.

Поздравляю, автор эссе «Потраченное время: Слава КПСС и "Россия34"»!

P.S. Ритмические рисунки на LP хромают.

P.P.S. «Кристал Кейт» — лучший трек с альбома.

P.P.P.S. Райт Нау скоро кончится.

Нож, глаз и кровь: о Салмане Рушди и его новой книге

Сегодня в Кинопоиске рассказываю о Салмане Рушди и о его новой книге «Нож», перевод которой вышел на русском языке. Это такое мемуарно-автофикшн произведение, в котором Рушди рассказывает о том, как он пережил нападение два года назад: молодой ливанец напал с ножом на него во время выступления в штате Нью-Йорк. Рушди мог и погибнуть, но врачи спасли — правда потерял глаз и утратил чувствительность в кончиках пальцев.

Но чтобы рассказать эту историю пришлось отступить назад и поговорить о Рушди вообще, а также о том, как он оказался приговорен к смерти в феврале 1989 года. Тогда аятолла Хомейни, верховный правитель Ирана, выпустил фетву, в которой призвал расправиться с писателем за то оскорбление, которое последний нанес исламу своим романом «Сатанинские стихи».

В этой истории переплетается многое. И сам Рушди, человек с двойной идентичностью — смотрящий как назад, в свое индийское прошлое, так и вперед, в английское настоящее. Собственно, «Сатанинские стихи» — это роман на ту же тему: как собраться эмигранту в нечто цельное, как определиться с собой и с миром вокруг? Но книга, один из сюжетов которой представляет собой вольную фантазию на тему то ли существовавших, то ли нет, шайтанских аятов, оказывается опасным раздражителем и попадает в фокус внимания аятоллы. А тот, после окончившейся ирано-иракской войны ищет способы укрепить свое положение внутри страны — и решает прибегнуть к религиозной мобилизации.

Рушди будет пытаться извиниться, сообщив о своем возвращении к исламу. Но это не поможет. Но и Рушди не заставит замолчать. А вот многие западные интеллектуалы в конфликте вокруг «Сатанинских стихов» склонны были винить самого Рушди, не принимая аргумент о свободе слова.

Иранский писатель Амир Ахмади, который был подростком в те годы, вспоминает о времени после объявления фетвы:

«В первые годы о фетве говорили без устали. Каждый раз, когда вы включали радио, вы слышали о Рушди. Каждый раз, когда вы проходили мимо газетного киоска, вы видели его лицо, наклеенное на обложку. <…> Мое самое яркое воспоминание — это кадры, которые я, казалось, видел сотни раз. Рушди входит в комнату. Вокруг него сверкают камеры. Изображение замирает. Графические дизайнеры иранского телевидения, оснащенные грубыми технологиями 1980-х годов, рисуют капли крови на его бороде, заливают кровью его глаза, пририсовывают два кривых рога на его голову. Затем строгий голос говорит, что этот человек оскорбил нашу священную книгу и святого пророка и заслуживает смерти».