Нож, глаз и кровь: о Салмане Рушди и его новой книге

Сегодня в Кинопоиске рассказываю о Салмане Рушди и о его новой книге «Нож», перевод которой вышел на русском языке. Это такое мемуарно-автофикшн произведение, в котором Рушди рассказывает о том, как он пережил нападение два года назад: молодой ливанец напал с ножом на него во время выступления в штате Нью-Йорк. Рушди мог и погибнуть, но врачи спасли — правда потерял глаз и утратил чувствительность в кончиках пальцев.

Но чтобы рассказать эту историю пришлось отступить назад и поговорить о Рушди вообще, а также о том, как он оказался приговорен к смерти в феврале 1989 года. Тогда аятолла Хомейни, верховный правитель Ирана, выпустил фетву, в которой призвал расправиться с писателем за то оскорбление, которое последний нанес исламу своим романом «Сатанинские стихи».

В этой истории переплетается многое. И сам Рушди, человек с двойной идентичностью — смотрящий как назад, в свое индийское прошлое, так и вперед, в английское настоящее. Собственно, «Сатанинские стихи» — это роман на ту же тему: как собраться эмигранту в нечто цельное, как определиться с собой и с миром вокруг? Но книга, один из сюжетов которой представляет собой вольную фантазию на тему то ли существовавших, то ли нет, шайтанских аятов, оказывается опасным раздражителем и попадает в фокус внимания аятоллы. А тот, после окончившейся ирано-иракской войны ищет способы укрепить свое положение внутри страны — и решает прибегнуть к религиозной мобилизации.

Рушди будет пытаться извиниться, сообщив о своем возвращении к исламу. Но это не поможет. Но и Рушди не заставит замолчать. А вот многие западные интеллектуалы в конфликте вокруг «Сатанинских стихов» склонны были винить самого Рушди, не принимая аргумент о свободе слова.

Иранский писатель Амир Ахмади, который был подростком в те годы, вспоминает о времени после объявления фетвы:

«В первые годы о фетве говорили без устали. Каждый раз, когда вы включали радио, вы слышали о Рушди. Каждый раз, когда вы проходили мимо газетного киоска, вы видели его лицо, наклеенное на обложку. <…> Мое самое яркое воспоминание — это кадры, которые я, казалось, видел сотни раз. Рушди входит в комнату. Вокруг него сверкают камеры. Изображение замирает. Графические дизайнеры иранского телевидения, оснащенные грубыми технологиями 1980-х годов, рисуют капли крови на его бороде, заливают кровью его глаза, пририсовывают два кривых рога на его голову. Затем строгий голос говорит, что этот человек оскорбил нашу священную книгу и святого пророка и заслуживает смерти».

Я люблю Пабло Ларраина, но Мария Каллас…

Посмотрим, как они с Джоли ее увидели («Мария» в прокате со следующей недели). А я вот на днях пересматривал всего Пазолини по работе, и в «Медее» — единственной роли певицы в кино — не мог оторваться от ее героини.

Тут, конечно, большая заслуга режиссера: П.П.П. мало того что чуял фактуру в непрофессионалах, так ещё и пассионариям из смежных искусств мог дать пространство для рефлексии. Евтушенко у него так и не сыграл Христа, зато Каллас стала уж слишком образцовой Медеей, хоть и много конкуренток ей подсунула история кино. Трагедия Еврипида даже к оперному пению благоговела, однако Пазолини и это ни к чему оказалось, Мария почти весь фильм хранит увещевания, мольбы и гнев за закрытым ртом.

Прежде всего — крупные планы. Через греческий профиль на фоне глиняных жилищ проступает едва ли не ветхозаветная скорбь. В Каллас-Медее не развитие героини, пресловутое, читается: от прыжков через огонь до остроты скул — она была словно изначально рождена, вылеплена богами для нескольких мучительных дней навзрыд. Несводима ее органика и к психологизму, да и какой тут рисунок характера, если концовки две. Обоюдоострым финалом Пазолини подразумевает дикость, разлившуюся внутри Медеи, тотальную непредсказуемость результатов этого опыта — предательства, страсти, ненависти и фанфар одновременно. То, словом, что могло бы перекочевать на экран из гримерки оперной певицы.

Презирайте Ясона, сторонитесь Золотого руна; а Мария Каллас и Анджелина Джоли может станут сообщающимися сосудами. Но очень вряд ли.

Эдвард Бергер, пару лет назад громко заявивший о себе очередной экранизацией «На Западном фронте без перемен», принёс нам в качестве англоязычного дебюта «Оскар»-байт.

«Конклав» посвящён выборам нового понтифика — за закрытыми воротами Ватикана. Где-то по периметру, посреди невиданных пьяцца, гремят взрывы, беснуются фундаменталисты, а британец-архиепископ Лоуренс (Рэйф Файнс) тем временем пытается «запрограммировать» нового папу. Между консерватором, либералом и реакционером всяк возникнет новый кандидат, с достоинством и душком.

Вплоть до финала Бергер убеждал нативностью постановки, интригой, аккуратным мизансценированием. Сонм духовных особ дополняет собой каллиграфию церковного пространства. Да, многое (не только дымок над Ватиканом) выспренно, но и Сидни Люмет в «12 разгневанных…» не боялся пошлости, если та отскакивала от четырёх стен визуальными мемами. Тут таких полно, а главный — усталый Рэйф Файнс, одинаково взвинченный и сонный что среди папских базилик, что внутри хай-тек кельи. Есть ещё обаятельный Стэнли Туччи и молчаливая Изабелла Росселини, но именно главный актёр тащит это кино, служит ему святой святых.

А финал до того нерасторопен, что его плоский гуманистический абсурд (смачный лозунг для конклава) пугает. И Бергер, бдящий этакое скромное формальное совершенство на потребу академиков, сдаётся. Зритель парализован концом фильма ровно настолько, насколько же захвачен умением режиссёра создавать коммерческий арт. «Конклав» должен попасть в парочку номинаций (в том числе, за звук и музыку), но обречён быть забытым. В смысле тот «Конклав», что вокруг сумрачного и бдительного фэйса Файнса, который не вымараешь из сознания просто так.

Уже в прокате.

Ещё до российского проката на следующей неделе долетит «Птица» Андреа Арнольд — фильм-участник Каннского конкурса.

Режиссер не изменяет себе, талдычит о сволочных и тут же нежных буднях англичан-люмпенов. Главная героиня, сыгранная дебютанткой Никией Адамс, живет в сквоте с братом и отцом, покрытым татуировками, рассекающим по асфальту пригорода на самокате и имитирующим кокни устами Барри Кеогана. На улице 12-летняя девочка встретит Птицу — взрослого шепелявого беспризорника с лицом Франца Роговского. Он забыл своё имя, корни и азбучную истину — либо будь, либо мерцай. Что-то между могут себе позволить только перелетные особи.

Матовое пленочное изображение всегда делало Арнольд репутацию; трясущаяся камера неизменно сокращает расстояние между зрителем и героем до ноготка. Фильм наводнён элегическими видами предместий (которые цветокор избавляет от грязи, и которым он же не даёт стать новым Эдемом), проржавевшими обломками природы, вообщем — плодородной почвой для сник-пиков.

А содержательно «Птица» застревает где-то между «Аквариумом» и «Американской милашкой». Первый злободневен до предела, вторая неряшливо бессобытийна. В новой картине Арнольд запускает несколько сюжетных веток — тайна Птицы, свадьба отца героини, абьюз от бойфренда ее матери и драма брата, пытающегося сбежать в Шотландию. Остаётся от всего этого, впрочем, крошево, едва режиссер решает поиграть в магический реализм. Англия Ирвина Уэлша знакомится с Англией Антонии Байетт, а Англии Джулиана Барнса не получается: история взросления упирается во влюблённость в окружающий сирый мир, как только на тот стряхивают щепотку сказочной пыльцы. Выхода вроде как и нет, но закат греет перламутром, что меня лично не убеждает — если крылья не отрастут, зачем мир видеть через фуксию?

Зато Англия Андреа Арнольд на месте. И тем, кто в ней ещё не бывал, советую дождаться следующей недели и завалиться на сеанс. Визуальное богатство вас порадует — только не доверяйте пернатым. И перепроверяйте на себе формулы Андреа Арнольд.

Прекратить посещать мозгоправов = забыть, какой депрессивный эпизод — «Новая надежда» или «Скрытая угроза» — был раньше 🤣🔥☃️

Завтра в Петербурге будет редкая возможность посмотреть «Один маленький ночной секрет» Наталии Мещаниновой. В обсуждении картины примут участие сама постановщица и психологи благотворительной организации «Тебе поверят».

Смотрел фильм полтора года назад точно там же, где будет и показ завтра, — в «Севкабеле», на фестивале «Пример интонации». Очень сильное и важное кино.

Если вглядываться в нас издалека, все не очень то хорошо. Если уходить вглубь — ещё хуже. Вот и выходит, что все в порядке лишь тогда, когда смотришь и не слишком внимательно, и не слишком бегло.

Так про норвегов говорит Элизабет — героиня фильма «Арман», получившего Camera d’or (приз за лучший дебют) на Каннском фесте-2024. Снял кино даже не некто, а внук Бергмана и Лив Ульман, Хальвдан Ульман Тёндель. В главной роли — звезда Йоакима Триера (а с недавних пор и Голливуда) Рената Реинсве. Выпускает в России компания A-One.

Дело было в школе, куда Элизабет вызывают, дабы разобраться с инцидентом, вину за который приписывают ее сыну. В судилище, помимо травоядных учителей, участвует другая семья, чей отпрыск пострадал. Выяснение обстоятельств произошедшего вскрывает гнойнички.

Не, перегружаю текст я ради фильма, не подумайте. Камерная драма эта так устроена: за внешним благополучием засухарились мерзкие недоговорённости, обиды, чванство. Уже устоявшийся мотив скандинавского арта — все так хорошо, что даже дерьмово. Элизабет, бросившая карьеру актрисы из-за семейной трагедии, кажется разучилась притворяться: посреди бережливого разговора о том, как школе и семьям быть дальше, камера запирает ее истерику — хохот пополам с рыданиями — в длинный кадр. У всех остальных крик пылится в долгом ящике.

Ее реакция вводит окружающих либо в ступор, либо в ярость. Ладно бы северное племя было проникнуто притворством — было бы кого лупцевать. Ан нет, тут все «глубоко несчастные и отчаянно одинокие люди, не понимающие, где же их место в этом северном безмолвном Рае» (цитата из рецензии Юлии Коваленко на фильм «Копенгагена не существует», там детальнее о проблеме).

Режиссер Ульман Тёндель аккуратно фиксирует зазор между орфографией заботливого пространства (в данном случае — школы) и ошмётками непроговоренной боли. Камера точечно беспощадна: оператор бросает персонажей, пока те давят из себя ключевые реплики, чтобы поплутать там, где нет места дисгармонии. Среди фотографий классов на стенах, вдоль коридоров, отпустивших детей на выходной. Реинсве прекрасно играет женщину на грани нервного срыва, которая, как и все, не находит готовых ответов, но не может не следовать за ними на край ночи.

Мне бы их проблемы, да. Герою Гамсуна резал глотку голод, этим — сытые неврозы. Мы тут сами можем беситься с жиру и колотить детей. Есть одно только, что роднит, что заставляет после фильма трижды принять душ, — от их «хорошо» тоже смердит смертью.

В нас лучше вообще не вглядываться.

Английский «нежный» Майк Ли.

«Вечные надежды» (1988) — самое человечное кино прошлого часа, века, измерения.

Ширли и Сирил живут в рабочем квартале, ездят на кладбище, где лежит Карл Маркс с семьей, навещают мать Сирила, ожидающую своей кончины в муниципальном жилье. Время от времени Ширли и Сирил кусаются взглядами, когда он, по сути ребёнок, обмотанный проволокой бороды и анархистским идеализмом, просит ее найти маточный колпачок. Ей же приходится нести свою любовь сквозь его бравады против капитализма — и бояться, что расплескает, не успеет укутать ее пеленками.

Героев Майк Ли окружает другими, по радости несчастными, идиотами: коммерсантами ли, буржуа Ли, нуворишами ли, истеричками Ли. Отпрысками не столько туманного Альбиона, сколько себя самое — трогательного левака/семьянина/бунтаря/анахорета. На экране ничего толком не творится, кроме залихватских шпилек родственников в адрес друг друга и угасания старушки, всю жизнь проковылявшей (по ней не скажешь, что молодость — универсальное благо) безработной. В этом их пустом брожении горстку остолопов нельзя не полюбить, если даже распри вызывают в памяти не бергманские «Сцены из супружеской жизни», а телепередачу «Городок».

В конце концов, заиндевеет нонконформизм и течение времени смоет ощущение, что твоё ничегонеумение — приговор. Скорее, точка отсчета для вселенской большой любви. Под ее аккомпанемент можно успеть познакомить старуху мать со старушкой Британией: родительница Сирила глядит на округу с крыши, будто впервые видя город, в котором канючила свои годы. Там Кингс Кросс, там Собор Святого Павла, тут газгольдер, загораживающий собой видок родной улицы.

У Майка Ли символическая Нараяма становится своей противоположностью — обещанием жизни. В которой никакой low cost не скроет High Hopes.

Ура, Шьямалан в топ-10 фильмов года от Cahiers Du Cinema. По традиции — полно прошлогодних картин. Сам смотрел только половинку.

Ох уж эти СНОБ’сы.

Пишу тексты!

Про кино, литературу, экономику, лингвистику, Суэцкий канал и кулинарные предпочтения хунвейбинов.

Разного

🦷 объема — анонсы, заметки, лонгриды.

🦷 характера — научные, публицистические, функциональные.

🦷 свойства — продающие, развлекательные, популяризаторские.

Стою как бурбон, не слишком дорого/не больно дёшево. Предложения и жалобы — в лс (шапка канала).

Сегодня в ГЭС-2 стартует кинопрограмма «Домашний альбом», посвящённая автофикциональной документалистике.

Начнётся цикл с фильма «Годы Супер-8», которые сын знаменитого писателя Анни Эрно собрал из семейной хроники за период 1973—1981 (год победы Миттерана). Дети растут, французские леваки едут в Албанию и Марокко, буржуа меняют сельскую глушь на горные курорты. Семья распадается.

У меня проблемы с автофикшн-методом нобелиата Эрно: она чересчур многословна, даже для жанра, даже для своих тонюсеньких книжек про абьюз и аборты. В фильме кадры из личного архива вроде как максимально интимны, но тонут под излишеством комментариев себялюбивой интеллектуалки.

Ее сын впервые встал на лыжи — и за этим кроется поражение Кон-Бендита и прочих апостолов 68-го. Отороченная косулей шубка износилась — это про сепарацию от матери. Ну а каждая улыбка Анни на камеру — свидетельство похолодания в отношениях с мужем, который весь этот архив и пополняет кадрами.

Словоблудие Эрно — чуткое и чувственное, только отвлекает от самодостаточной магии VHS-изображения. Редкое кино, которое выиграло бы, будь оно простым потоком терпких визуальных срезок с самой стандартной (жалкой) жизни французских буржуев. Слушайте вполуха, не дайте Эрно себя обмануть — и за нудным закадровым комментарием проступит прелесть неравнодушия домашнего архива.

Заскочу сюда к товарищам, и вас зову!
Уж всяк советую прийти послушать Клеймана и Хржановского о Шпаликове. Формат, думаю, позволит свободную дискуссию