… А потом принц нашел эту туфельку и бежал за ней до самого автобуса, чтобы примерить, и отдать ей — вместе с сердцем.

https://xn--r1a.website/pdmnews/79740

В детстве я всегда думал, что Левитан — огромный чернобородый мужик, из тех, кто громче всех шутит за столом и произносит многословные тосты. Так звучал его голос.

Я был шокирован, когда узнал, что «голос Победы», которого Гитлер объявил личным врагом — интеллигентный, субтильный «вечный юноша» в очках.

«От советского информбюро» — от этой фразы спустя десятилетия по коже до сих пор бегут мурашки. Ее произносил сын портного, которого не приняли в кинотехникум за владимирский говор — но война все расставила по местам.

Что касается милости победителей. Русских солдат, бравших Берлин, и о которых потом рассказывали и даже снимали фильмы насчет миллионов изнасилованных немок.

Однажды мне довелось разговаривать со свидетелем «с той стороны». Это было в девяностых, к нам в школу в рамках обмена приезжал старый немецкий учитель, который взятие Берлина пережил подростком. К нам привели его на урок, потому что он «был знаком с Беллем», которого мы как раз читали, но седой немец внезапно не захотел говорить про Белля, а захотел про войну.

Ему и его товарищу, рассказывал он, вручили по «панцерфаусту» и отправили останавливать русские танки.

Наш учитель сразу понял, что задача не для него, и железку свою потерял. А вот друг оказался более боевой: завидев Т-34, он, как учили, выстрелил в его направлении и разул гусеницу.

Из танка выскочил разъяренный солдат и побежал за пацаном - как показалось его другу, убивать. Тем более, парень был так напуган своим внезапным подвигом, что далеко не убежал.

Танкист же разглядел «воина», схватил за ухо, потрепал, и потом дал пинка по заднице: иди мол домой, дурак. Так все и закончилось.

Меня не оставляет один странный образ.

Я думаю о бесконечном количестве воюющих, да и просто страдающих русских людей сороковых годов прошлого века, людей, которые с таким трудом проживают - далеко-далеко, на большом уже расстоянии от нас - свою страшную жизнь, и вдруг останавливаются на минуту.

Они словно бы устраивают перекур, замирают - в окопах, в грязи, в лесу, в брошенных избах, в госпиталях, в лагерях для военнопленных, на допросах, перед награждением, перед смертью, встретившись где-то в чужих городах, на выгоревших перекрестках и на разбомбленных площадях.

И когда они делают эту свою остановку, они - незнакомые, совсем чужие, в форме и без, - быстро спрашивают друг друга: ну, как там твои? там, на том берегу?

- Мой телефонами торгует. Скучает. Покупатели все тупые.

- Мой квартиру купил. На Москву не хватило, только на Домодедово.

- Моя замуж вышла и уехала. Занимается кулинарными фестивалями.

- А у меня все Путина свергают. И все никак.

- Мой тоже воюет. Освобождал Иловайск.

- Оккупировал. Это мой освобождал, вышел из окружения.

- А мой за деньги и в Африке. Там какой-то фельдмаршал у них наступает.

- Переводит Питера Слотердайка.

- Сидит.

- Возит какую-то дрянь то в Самару, то в Астрахань. А потом неделю дома.

- Забывает таблетки принять. Забывает, куда очки положила. А меня не забывает.

- Вернулась с Бали. Вроде не курит.

- Развелся. Переживает.

- Ночует в яме в лесу. Не как мы, а нарочно, развлечение у них такое.

- Фотографирует еду. Приготовит - и фотографирует.

- Наряжается в гимнастерку с фуражкой и клеит на машину: "можем повторить".

- Пишет, что праздновать 9 мая не надо, а надо помнить. Нас, в смысле, помнить. И все.

- Празднуют. С моим портретом на палке.

- И с моим тоже.

- А моего у них нет. Портрета нет.

И так они спрашивают друг друга, гражданские и солдаты, - а потом эта минута кончается, и они расходятся навсегда, и тут же, конечно, забывают о том, что спросили, ведь это всего лишь дурацкая картинка, которая не выходит у меня из головы.

Расходятся - а потом все-таки сходятся.

В нас.

Потому что вся наша несчастная, прекрасная, грустная, нелепая, грандиозная, неподъемная родина - состоит из одного сплошного продолжения этих умерших людей, из продолжения этих солдат и гражданских.

И если так получилось, что они там - на своем исчезнувшем берегу - не могли спросить друг друга про нас, не умели, не знали, не находили для этого слов, то тогда хотя бы с этой, земной стороны - можно же спросить у мертвых: зачем воевали? зачем страдали?

Чтобы продолжение - было.

И чтобы нам - оказавшимся здесь после них, вместо них, благодаря им, - в день их памяти было удивительно хорошо.


(9 мая 2017)

И приходите ко мне
https://xn--r1a.website/komissargone_bot?start=sub1

Прогулялись по вечерней Москве. Везде музыка, люди с георгиевскими ленточками, возле Кремля в нескольких местах танцуют прямо на улице. Всем светло и радостно.

Кто там писал, что интернета не будет? Его не было пару часов, но даже если бы и весь день — уверен, люди также бы гуляли, поздравляли друг друга, фотографировались.

Кто писал про хохляцкие беспилотники? Где они?

Я знаю, вы, отвергнувшие этот наш общий праздник, нашу общую радость - очень бы хотели, чтобы было иначе. Чтобы «коллапс в Москве», чтобы сирены, ракетная опасность, страх. Хотели бы. Но не можете.

А мы можем. По Киеву, по Львову, по Харькову — чем-нибудь из того, что ехало сегодня по брусчатке. Можем. Но сегодня у нас праздник — и мы не хотим.

Зашел на сайт «память народа», чтобы найти там своего деда. У него были не самые редкие имя-фамилия: Петровский Василий Иванович.

Василиев петровских в Великую Отечественную воевало несколько тысяч. Василиев ивановичей петровских — несколько сотен. И даже тех, кто еще и родился с ним в один год — тридцать (!) человек.

В основном все они были с запада и юга: Краснодар, Ростов, Белоруссия, Украина. Кто-то из них, носящих мою фамилию, родился до революции, кто-то - после. У кого-то на сайте есть фотография и перечислены все награды, у кого-то одна строчка: убит, и рядом дата, иногда просто год.

Мой дед затерялся где-то среди них, без фото, без звания, с документом только на одну из множества его наград: орден Великой отечественной войны. Но — в одном строю. И среди тех, кто вернулся.

Мой вечно живой, и уже навсегда вечно молодой — капитан Василий Петровский, Северо-Западный и 2-ой Прибалтийский фронты, 28-я артиллерийская дивизия прорыва РГК.

В смысле раскаянием? Нет, я понимаю, если хохлы. А нам-то в чем раскаиваться?

А Россия почему-то продолжает всеми доступными способами продвигать день Победы даже в странах, которые во Второй мировой были с другой стороны. Как будто форма ритуала может быть аргументом сама по себе.

Спорить с Димитриевым, равно как на него ссылаться — как будто бы уже дурной тон, но я попробую.

Одно из популярнейших видео вчерашнего дня — толстого мужика бросают в фонтан за то, что пришел на «бессмертный полк» с какими-то проукраинскими лозунгами. Дело происходит в Хайфе. В Израиле, который свою войну воюет прямо сейчас.

Эстония, Латвия, Германия, Австрия — несут цветы, развертывают флаги, поют «Катюшу», несмотря на прямой запрет. А также — на то, что, как замечает автор, они оказались в странах, выбравших в той войне другую сторону.

Во всех этих странах есть свой миф. Своя идентичность. Своя идеология. Если не большинство, то значимое количество людей, празднующих Победу, давно имеют паспорта этих государств. И тем не менее - они несут цветы, они выходят на улицы, они рискуют — хотя никто их не заставляет.

Повторю в черт знает какой раз: СССР был нашим древним Римом. Империей, которая находится от нас на расстоянии вытянутой руки. 80 лет - ничто в масштабах истории. И каждый, кто празднует 9 мая, наследует этой империи. Наследует тем, кто прошёл пол-Европы и поднял свой флаг над логовом врага, который казался непобедимым.

Это очень, очень много. И это то, чего не может дать ни Германия, ни Австрия, ни даже Израиль.