Разгрузили и разложили книги, пока только показываем, а завтра и далее - не только)

На днях выйдет на бумаге наша совместная с «Кион Строками» книга НоВайолет Булавайо «Нам нужны новые имена». Это первый роман писательницы, и он очень не похож на её более позднюю «Славу».

Роман этот звучит в голове голосом десятилетней Дарлинг, который рассказывает о конце своего мира так, будто это самый обычный день. Вот они «двигают в Будапешт» воровать гуавы, потому что с утра не ели и в животе будто всё лопатой выкопали. Именно в этом зазоре — между чудовищностью происходящего и легкостью, с какой об этом говорится, — и живет вся книга Булавайо. Беременную одиннадцатилетнюю Чипо и повесившуюся на дереве женщину в красных туфлях, отца, вернувшегося из ЮАР умирать, и снесенные бульдозерами дома, из которых не все успели выйти, детский голос укладывает на одну полку с играми в страны, с песенкой про Васко да Гаму, с дракой из-за брошенного в стену красивого дома фрукта. Так устроено сознание ребенка, которому не с чем сравнивать, для которого катастрофа — просто событие, и который поэтому замечает не трагедию, а блестящие туфли на мертвой женщине, потому что их можно продать и купить буханку, а то и полторы.
Этот роман не выпрашивает сочувствие. Западная литература об African suffering научилась брать читателя за руку и вести его по чужому горю, аккуратно подсказывая, где пустить слезу; Булавайо переворачивает эту механику. Она сажает нас на ветку гуавового дерева рядом с Дарлинг, Бастардом, Сбо, Гадноузом и Стиной — и не объясняет ничего. Хочешь понять, что такое Парадайз, — смотри сам: вот теснящиеся лачуги, вот женщины, занятые своими волосами, вот мужчины под жакарандой, играющие в шашки бутылочными крышками. И когда в романе появляется чужая оптика — фотограф из НПО, который снимает голодных детей с энтузиазмом туриста, или белая дама на свадьбе, которая в туалете спрашивает Дарлинг, «разве не ужасно то, что творится в Конго», и тут же светится от собственной доброты, — мы вдруг узнаём в этой оптике себя, привыкших потреблять чужую беду в виде эффектной фотографии. Сатира тут беспощадно точная, и бьет она не по героям, а по тому удобному состраданию, с которым мы обычно подходим к таким темам.
Здесь частный голос одного ребенка вырастает в хор целого исхода, и роман на минуту перестает быть историей девочки, становясь историей всех, кто бросал свою гиблую землю, чтобы работать стиснув зубы, отсылая деньги «домой». Хотя само понятие дома давно стало для них абстракцией, сном, мечтой – они оторваны от корней и парят в воздухе, словно флаги своих бедных стран.
Когда подруга детства Чипо по скайпу отрезает повзрослевшей, уехавшей, заговорившей с чужим акцентом Дарлинг: это твоя страна, ты уверена? ты оставила свой дом, оставила его гореть, — книга ловит сама себя за руку. Уехавшая не имеет права на боль оставшихся; только рана знает, какова на ощупь боль. Булавайо не пытается смягчать эту неудобную и неуютную мысль.
Эта книга – об именах. Ее героям всё время не хватает имен (хотя у каждого имя предельно говорящее, в духе классицизма). Им нужны новые имена, потому что старые больше не описывают их жизнь, а на новые они не имеют права. Они уже не те, но в каждом из них продолжает жить один из тех детей на дереве, которые жуют незрелую гуаву, смеются и еще не знают, что у них на глазах рушится целая страна.

По многочисленным (нет) просьбам рубрика «Лидеры продаж на фестивале» возвращается. Этот фестиваль всегда отличается по читательскому спросу, поэтому всегда неожданный результат.

«Альпина.Проза», «Красная площадь». День первый.

1. Елизавета Ракова «Год чёрной обезьяны»
2. Шамиль идиатуллин «СССР™»
3. Вера Богданова «Царствие мне небесное», Олег Курылёв «Спасатели, или Убить фюрера» (любопытно, что такое же число проданных экз «Палаццо Мадамы» Льва Данилкина)
4. Мария Закрученко «Bookship», Елена Минкина-Тайчер «Время обнимать»
5. Евгения Овчинникова «220 метров», Елена Минкина-Тайчер «Эффект Ребиндера»
6. Алексей Иванов «Невьянская башня», Виктор Ремизов «Анабарская сказка»
7. Виктор Ремизов «Вечная мерзлота», Кристина Энрикез «Великий разлом», Евгения Овчинникова «Сквозь огонь»
8. Эдуард Лимонов «Москва майская»
9. Анна Баснер «Парадокс Тесея»
10. Яна Летт «Препараторы. голос Кьертании», Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям»

В четверг на книжный фестиваль пришли 92 тысячи человек: охотно верю, для буднего дня людей было ОЧЕНЬ много.

В отчете о состоянии книжного рынка Фёдор Михайлович демонстрирует завидное постоянство: пока остальные суетятся, его со второго места не сдвинуть.

В день открытия книжного фестиваля на Красной площади в «Наблюдателе» обсуждали форму книги. Говорили о том, что книга давно уже не только «кубический кусок горящей дымящейся совести» (Б. Пастернак), но и масса других форм и форматов.

«Альпина.Проза», «Красная площадь». День второй.

1. Вера Богданова «Царствие мне небесное»
2. Виктор Ремизов «Вечная мерзлота»
3. Виктор Ремизов «Анабарская сказка» (столько же «Палаццо Мадамы», раз уж вчера сравнивали)
4. Эмир Кустурица «Оно мне надо»
5. Елизавета Ракова «Год чёрной обезьяны», Елена Минкина-Тайчер «Время обнимать»
6. Хелена Побяржина «Валсарб»
7. Олег Курылёв «Спасатели, или Убить фюрера», Эдуард Лимонов «Москва майская», Мария Закрученко «Bookship»
8. Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям», Елена Минкина-Тайчер «Эффект Ребиндера», Рагим Джафаров «Башня тишины», Владимир Медведев «Ловушка для сверчков», Максим Семеляк «Средняя продолжительность жизни»
9. Гюнтер Грасс «Крысиха»
10. Яна Летт «Препараторы. голос Кьертании», Кристина Энрикез «Великий разлом», Алексей Иванов «Невьянская башня», Анна Баснер «Круг, петля, спираль»

«Альпина.Проза», «Красная площадь». День третий:

1. Вера Богданова «Царствие мне небесное»
2. Эдуард Лимонов «Москва майская», Елена Минкина-Тайчер «Время обнимать»
3. Елизавета Ракова «Год чёрной обезьяны»
4. Мария Закрученко «Bookship», Виктор Ремизов «Анабарская сказка»
5. Виктор Ремизов «Вечная мерзлота», Олег Курылёв «Спасатели, или Убить фюрера»
6. Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям», Хелена Побяржина «Другие ноты», Шамиль Идиатуллин «СССР™», Рагим Джафаров «Башня тишины» («Палаццо Мадамы» тут по количеству проданных за день)
7. Евгения Овчинникова «220 метров»
8. Кристина Энрикез «Великий разлом», Коля Андреев «Всклянь», Иван Бунин «Окаянные дни», Анна Баснер «Парадокс Тесея»
9. Максим Семеляк «Средняя продолжительность жизни», Рагим Джафаров «Его последние дни», Гюнтер Грасс «Крысиха», Елена Минкина-Тайчер «Эффект Ребиндера», Владимир Медведев «Ловушка для сверчков»
10. Фланнери О’Коннор «Круг в огне», Алексей Иванов «Невьянская башня», Яна Летт «Препараторы. Голос Кьертании», Евгения Овчиннкова «Мортал Комбат и другие 90-е».

Фестиваль подходит к концу. Финальный рейтинг и рейтинг воскресенья будут ближе к полуночи, но пока важно сказать, что посетителей было настолько больше чем в прошлом году, что некоторые книги закончились вчера, и по этой причине в сегодняшний рейтинг не попали, хотя их спрашивали.

Это:
— Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям»
— Хелена Побяржина «Валсарб»
— Максим Семеляк «Средняя продолжительность жизни»
— Мария Закрученко «Bookship»
— Елена Минкина-Тайчер «Время обнимать»
— Эмир Кустурица «Оно мне надо»

«Альпина.Проза», «Красная площадь». День четвёртый:

1. Виктор Ремизов «Анабарская сказка»
2. Виктор Ремизов «Вечная мерзлота»
3. Вера Богданова «Царствие мне небесное»
4. Елизавета Ракова «Год чёрной обезьяны»
5. Шамиль Идиатуллин «СССР™»
6. Гюнтер Грасс «Жестяной барабан», Коля Андреев «Всклянь», Алексей Иванов «Невьянская башня»
7. Олег Курылёв «Спасатели, или Убить фюрера». Елена Минкина-Тайчер «Эффект Ребиндера», Екатерина Манойло «Отец смотрит на запад», Анна Баснер «Парадокс Тесея»
8. Ольга Птицева «Край чудес»
9. Алексей Иванов «Сердце пармы»
10. Гюнтер Грасс «Крысиха», Евгения Овчинникова «220 метров», Эдуард Лимонов «Москва майская», Фланнери О’Коннор «Круг в огне»

«Альпина.Проза», «Красная площадь». Все дни. Фестиваль побил все рекорды посещаемости и продаж.

1. Виктор Ремизов «Анабарская сказка»

2. Вера Богданова «Царствие мне небесное»

3. Елизавета Ракова «Год чёрной обезьяны»

4. Елена Минкина-Тайчер «Время обнимать»

5. Олег Курылёв «Спасатели, или Убить фюрера»

6. Шамиль Идиатуллин «СССР™»

7. Виктор Ремизов «Вечная мерзлота», Мария Закрученко «Bookship», Эдуард Лимонов «Москва майская»

8. Елена Минкина-Тайчер «Эффект Ребиндера», Алексей Иванов «Невьянская башня»

9. Евгения Овчинникова «220 метров», Рагим Джафаров «Башня тишины»

10. Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям», Анна Баснер «Парадокс Тесея», Максим Семеляк «Средняя продолжительность жизни», Кристина Энрикез «Великий разлом», Коля Андреев «Всклянь», Владимир Медведев «Ловушка для сверчков», Эмир Кустурица «Оно мне надо»

О том, что Василий Уткин был больше, чем комментатор, при его жизни или не говорили вовсе, или говорили вполголоса — как о чём-то само собой разумеющемся. «Книга Уткина» произносит это вслух. И вдруг становится видно: человек, которого миллионы знали по голосу, оказался важен для них совсем не из-за футбола. Футбол был поводом. А оставалось что-то другое — интонация, с которой можно жить. И потому первый десятитысячный тираж книги кончился в первый же день.

Перед нами не биография в привычном смысле и не сборник — а собранный из множества голосов памятник человеку. Композиционный каркас прост и точен: главы идут по годам и возрастам («1984. 12 лет», «1994. 22 года» … «2024. 52 года»), и внутри каждой — три слоя: тексты самого Уткина (колонки Sports.ru, «Советского спорта», «PROспорта», блоговые офтопы, телеграм), документы эпохи (газетные заметки, интервью, программы передач) и воспоминания тех, кто был рядом. Уткин всю жизнь собирался написать книгу «о моей жизни, моих друзьях, всяких встречах и бывальщинах» — и не написал. Станислав Гридасов сделал ход почти дерзкий: дал ему написать её посмертно, чужими руками, но преимущественно его собственными словами. Подзаголовок-формула из предисловия — «книга, написанная не вместо него, а для него» — оказывается не красивой фразой, а описанием метода.
Сильнее всего книга там, где голоса начинают спорить и достраивать друг друга. История с «Кошице» и Романцевым показана сразу с пяти-шести точек: сам Уткин, Федоров (который проговаривает ключевое — «получился психоанализ»), Гридасов с шекспировско-ницшеанским разбором сюжета, игроки «Спартака», пресс-атташе Львов, газетные цитаты. Из этого монтажа вырастает то, чего не дала бы ни одна сольная глава: портрет журналиста, для которого правда репортажа важнее правды факта, и цена, которую за это платят.
Так же работает сквозная драматургия мотивов. «Деятельно дружить» — фраза, которую Уткин называет своим талантом, — прорастает через десятки страниц: у Розанова, у Нагучева, у Казанского, в истории про самолёт в Домодедово. Книга не объясняет героя — она даёт читателю собрать его самому, и это правильное решение для человека, который сам терпеть не мог, когда лезут в его внутреннее.
Раздел некрологов («Мастер некрологов») — это автопортрет через чужие смерти. Уткин пишет про Яшина, Черенкова, Кипиани, Буркова, Коби Брайанта, Ширвиндта — и каждый текст оказывается о нём самом: о страхе пережить своё время, долге, одиночестве сильного человека. Когда в самом конце идёт его некролог другу-редактору Андрееву, читатель уже понимает, что следующим должен стать некролог самому Уткину — и составитель очень точно удерживается от его написания.
Вместо некролога — «Последняя переписка»: голая хроника марта 2024-го, эсэмэски про «Сильмариллион», енота, умершего Ширвиндта, заявку «Эгриси», и в конце — реплики водителя Андрея и партнёра Меньшикова, доводящие до 18:01. Это сделано почти без слов автора, на одном монтаже, и оттого работает сильнее всего. Уткин ведь сам в некрологе Коби завещал: «на случай моей — разрешаю злые шутки и иронию», «только такая свобода позволяет ценить настоящую грусть». Книга это завещание исполняет.

«Пособие по особенным сновидениям». Третья книга Хелены Побяржиной мимикрирует под методичку — пособие, с предисловием, заключением и списком использованной литературы, с ироничным оформлением, где из-под скучной казённой обложки выглядывает акварель, — а оказывается романом из тридцати одной главы – «снов», между которыми вклинены «видения», «интерлюдии» и «инсомнии».
Сюжета в привычном понимании здесь нет — есть несколько временных пластов, сшитых повторяющимися образами. Современный минский слой: журналист Сева, автор единственного романа «Сонное царство», влюблённый в поэтессу Гражину — синестетика, которая видит слова и играет ими (внимательный читатель вспомнит роман «Валсарб»). Советский слой: учитель Иван Адамович, его Та-Мара и не-Та Тамара. Слой 1891 года: пан Корсак, у которого зацветает мирабелька, его дочь Францишка. И эмигрантский слой — Будапешт, площадь Героев, молодой Кирилл (чьё имя, как учит нас героиня минского слоя, надо прочитать справа налево). Все они проступают друг сквозь друга, вдруг мелькает дед Адам — антисемит и доносчик, убивший на росстаньках чужого «дядю Янека», и весь этот генеалогический детектив мерцает под лирической поверхностью текста.
Скрепляющая конструкция — метафикшн и метаирония: Сева пишет роман о Гражине, Гражина пишет роман о Севе, они собираются сочинить «антибиографии» друг друга и выдать одну за другую. Отсюда и финальный жест — «Автор должен умереть» (привет Барту, названному «популярным французом»), и шутка в списке литературы, где рядом с вымышленным Раевым стоит реальный «Валсарб» самой Хелены Побяржиной. Автор и персонаж схлопываются — это, собственно, и есть иронический тезис книги.
Проза держится на паронимии и синестезии, язык подан как палимпсест, в котором буквы можно пересобрать, а слово — увидеть глазами. Это не приём ради приёма: вся метафизика романа («настоящие мы только в снах», «ты то, что тебе снится») вырастает именно из идеи, что реальность можно перечитать в другом порядке.
Читать новый роман интереснее всего на фоне двух предыдущих — он их собирает воедино.
Из «Валсарба» приходит сама героиня: девочка, которая играет словами и живёт в мире, выстроенном Паном Богом Дедом. Здесь она выросла (или преломилась) в Граню. Оттуда же — безымянные мёртвые, которые не отпускают, пока их не услышат и не вернут им имена; в «Пособии» это становится памятью улицы 3 мая, где «столько памяти, сколько не может вынести ни один человек».
Из «Других нот» тут структура. Если тот роман был «пасьянсом» из 104 глав-карт (привет Кортасару), которые можно тасовать, то здесь колода снов открыто предлагает себя перемешать. Музыкальная тема «Нот» здесь превращается в синестезию, сольфеджио, камертон, цимбалы, в «Силясольфамиредо». И сквозной мотив молчания и недосказанности «Других нот» тут становится двигателем: мужчина, который читает женщину и молчит, пока она пишет.
Гражина называет себя «писателем-формалистом» («текст, заключённый в форму листа»), и весь роман — манифест этого выбора.
Это книга для читателя, готового работать — и от этой работы получать удовольствие. Главное – не принимать всё прочитанное со звериной серьёзностью.

Открыли предзаказ на роман, который я редактировала и очень полюбила.

Дарья Цивина. «Закон Генделя»
Есть книги-поезда: сел и едешь, едешь, а за окном бескрайние поля и перелески. Есть книги-самолёты: взлетел, поспал, приземлился. А «Закон Генделя» — книга-рулетка: автор бросает шарик, и тот всё крутится, крутится, никак не останавливается, а игрок, поставивший последнее, не может отлепить от него взгляд триста пятьдесят страниц подряд. Шарик, кстати, её собственный образ — Дарья Цивина вообще пишет щедро, без лимита на яркие образы и запоминающиеся метафоры – в таком тексте их и не надо жалеть и экономить, после нас хоть потоп (потоп, к слову, тоже будет — декабрьский, библейский, с громом по двухэтажному домишке).
Начинается всё как анекдот в очереди: консульский чиновник Яков Гендель — человек с темпераментом холодильника — состыковывает по краю две бумажки и небрежно роняет: «Есть ещё проблемка: вы родились вне брака». Щёлк — дверь за вашей спиной закрылась, вы внутри. И дальше выясняется главное жульничество романа: он притворяется книгой про репатриацию, а на самом деле это медленное и подробное описание вскрытия того органа, который отвечает за материнскую любовь. Орган этот мало чем отличается от селезёнки, которую у сына героини вырезали в девять лет: вроде жить без него можно, но ты-то знаешь, что потеряв его лишишься части себя навсегда.
Сюжетов здесь формально три, но все три — на самом деле один и тот же, только проигранный в разных тональностях, как гамма. Дочь Феня крутит роман с прекрасным мальчиком-мизрахи — «Не Тем Парнем» — у которого СДВГ и обаяние не то сварки, не то стоваттной лампочки: смотреть больно, отвести взгляд невозможно. Мать тем временем разматывает с конца катушку собственной первой любви — фотографа Серёжи, который так и стоит у неё за стеклом книжного шкафа, как муха в янтаре. А на подмосковной даче доживает муж — спивающийся, но выхаживающий старую таксу, которая, кажется, стала смыслом его жизни. И всё это рифмуется между собой с такой маниакальной точностью, что родословную семьи приходится читать так: «Андрей родил Туку, Тука родил Феню, Феня родила Савву». Хотя на самом деле не то чтобы никто никого не родил, но родил – снова – метафорически.
Две матери здесь — нарратор и её зеркальная подруга Хана — образуют то, что в школьном курсе физики называют замкнутой системой, а в жизни — катастрофой: четыре провода, две розетки, и любовь гоняется по кругу, не находя заземления.
«Закон Генделя» написан на одном длинном выдохе, длинной набегающей фразой, которая в моменты обвала хлещет, как кровь из заштопанного языка (снова образ из книги, и снова, чёрт возьми, работает). Иврит проникает в текст, обрастает сносками и пояснениями, но это не балласт, а сюжет: это книга про женщину, которая целый год пишет справа налево и заново, по слогам, учится говорить. Прекрасная, порой весьма беспощадная, ирония страхует от всех соплей в сахаре, в которые проза такой температуры то и дело вроде бы рискует провалиться: но ни разу почему-то не проваливается. Автор сама смеётся над своими тропами: глянув на обрубленное дерево, думает: «теперь я знала, как выглядит истинно топорная метафора». Критик открывает рот, чтобы съязвить, — а его уже разоружили, как Феню на досмотре «Эль Аль».
Цивина не совершает ни одной из двух обязательных глупостей жанра — не геройствует и не ноет. Она просто смотрит сверху, «как господь бог с дорожки парка», радуясь за чужих влюблённых, будто они её творение, — и медленно понимает, что на самом деле этот бог уже не над морем, а на дне его, мелкая травинка, которую качает зелёной толщей – и война уже его, и страна, и виноват, как водится, один свайп пальцем справа налево.
А финал — прах, развеянный не там (удержимся от спойлеров, мы же не звери), бабушка во сне, касающаяся щеки губами, «сухими и бледными, как опавший цветок франжипани», Екклезиаст и чужой будильник, звонящий в 05:42 «безудержно и без конца», — выбивает из-под читателя опору начисто. Я предупредила. Но дверь за спиной закрыта, шарик крутится — поздно отходить от стола.

Провела пару часов в «Вимбо», слушая, как в одной студии Лев Данилкин дописывает «Гагарина», а в другой в то же время Дарья Урсуляк записывает «Царствие мне небесное» Веры Богдановой.
И то, и другое – совершенно прекрасно. Скоро во всех наушниках страны.

Друзья, полуофициальное заявление: меня немножко оверзавалило текстами, которые нужно внимательно и вдумчиво прочитать, а главное, которые хочется прочитать. Но успеваю я это делать примерно в три раза медленнее, чем надо бы. Всем, кому должна, всем отвечу, просто не мгновенно.

«Боль и верность» (РЕШ, Смысловая 226)

Оговоримся сразу: «Динамо» в этой книге — не футбольный клуб, а диагноз, и поставлен он, кажется, всем нам, просто не все ещё сдали анализы.
Великий клуб, первый чемпион СССР, родина Яшина, — пятьдесят лет (с 1976 года) не может стать чемпионом. Полвека. Срок, за который рождаются, успевают разочароваться и спокойно умереть целые поколения болельщиков, так и не увидев золота. Сэмюэл Беккет, человек, понимавший в безнадёжности больше любого спортивного функционера, оставил для таких случаев исчерпывающую инструкцию: «Пробовал. Терпел поражение. Неважно. Пробуй снова. Терпи поражение снова. Терпи поражение лучше». ФК «Динамо» воспринял это не как метафору, а как клубную стратегию — и в книге «Боль и верность» сорок человек объясняют, почему они от этой стратегии не в силах отказаться.
Составитель — а Дмитрий Данилов давно превратил тоску, повтор и беспросветность в полноценный художественный метод, — открывает сборник собственной хроникой боления, расчерченной по датам, как амбарная книга. «Динамо» – «Нистру», 2:1, июль 1983-го: мальчик пришёл на стадион нейтральным любителем красивого футбола, а ушёл болельщиком команды, которая «ходила по полю пешком». Здесь и спрятан главный нерв книги — тот самый фицджеральдовский принцип первоклассных мозгов – «умение держать в голове две противоположные идеи одновременно и при этом не терять способности действовать»: любить за то, чем команда была, и за то, чем она, по всем приметам, уже никогда не будет.
Дальше — два раздела. В первом высказываются писатели: Сергей Шаргунов превращает донскую рыбалку в хоррор о невозможности притвориться своим; Григорий Служитель строит трогательную комедию положений вокруг офсайда, который не способен с первого раза понять ни один живой человек; Владимир Березин запускает на поле команду мёртвых милиционеров (и она, конечно, играет лучше живых); Рагим Джафаров пишет пьесу про свадьбу, где «Динамо» и «Зенит» сталкиваются с первобытной яростью. А Сергей Самсонов в эссе «Эмблема любви» договаривается до того, что боление — это вера в самом библейском смысле, «долготерпение многострадального Иова». Альбер Камю, стоявший когда-то на воротах, выразился экономнее: «Всем, что я твёрдо знаю о морали и долге человека, я обязан футболу». Но русский писатель на то и русский, чтобы там, где француз ставит точку, развернуть ещё на полстраницы метафизики — и не сфальшивить.
Второй раздел — голоса самих болельщиков, от стендап-комика Зои Яровицыной до испанца, влюбившегося в «Динамо» через дедушкину обиду на Яшина, и вдовы Егора Летова и бас-гитаристки «ГрОб» Натальи Чумаковой, которая болеет за «Спартак», но пишет о сопернике с такой нежностью, что хочется немедленно её за это простить. И этот раздел хорош простодушием очевидца.
В этой книге безнадёжность признана официально, заверена печатью и подшита в дело — а бодрость почему-то никуда не делась.
«Смысловая 226» и «Редакция Елены Шубиной» сделали книгу о футболе, в которой нет спортивной аналитики, трансферных окон и суммы очков в таблице. Есть антропология верности как таковой. Получилась книга о том, как любить то, что регулярно тебя предаёт, и не чувствовать себя при этом идиотом. В сущности — пособие по жизни вообще.

Несколько дней назад в эфире программы «Наблюдатель» обсуждали театральную судьбу «Анны Карениной».

Есть в английской литературе место поопаснее замка с привидениями, или болот, на которых воет собака Баскервилей. Это — миленький старинный домик в провинции. Кэролайн Блэквуд знала об этом всё. В «Участи Мэри-Роуз», первом ее романе, который «Подписные издания» год назад выпустили на русском, уютный загородный коттедж превращался в герметичную камеру материнского помешательства, где любовь сгущалась отравляющим газом. В «Корригане» — та же декорация (вдова, Уилтшир, кладбище по соседству), но фокус смещен: если история Мэри-Роуз была про то, как страх съедает человека изнутри, то «Корриган» — как этого человека приходит и съедает обаятельный незнакомец в инвалидной коляске.
Завязка почти диккенсовская. К сумрачной миссис Блант, три года носящей по мужу-полковнику траур, является ирландец Корриган. Он собирает пожертвования для богадельни Святого Криспина, цитирует Уордсуорта, роняет фразы про «бесконечность в конечном» и доводит хозяйку до слез за один визит. А дальше пандус во весь фасад, ванная, выломанная из прихожей, проданная антикварная мебель, фургон. Читатель довольно скоро начинает чувствовать сладкое превосходство человека, который раскусил фокус раньше фокусника. Ощущать в себе vision over visibility.
Но вокруг пальца обведена не миссис Блант. Обведен как раз читатель. Не будем вдаваться в разоблачающие приём подробности, заметим только, что добрых три четверти книги мы следим не за тем сюжетом и жалеем не того, кого следовало бы. Притворяются все – и все делают вид, что верят друг другу. Ларошфуко, главный специалист по этим материям, формулировал так: «Мы настолько привыкли притворяться перед другими, что в конце концов начинаем притворяться перед собой». У Блэквуд притворство — не порок, а форма милосердия; едва ли не единственная доступная.
Отдельный аттракцион для читателя — послесловие Эндрю Соломона, которое «Подписные» прикладывают на манер декодера: дочитал и получил настоящие ключи к книге. Соломон, знавший Блэквуд лично, рассказывает, как она расковыривала долотом стены вместе с обезумевшим мужем Робертом Лоуэллом, потому что взывать к рассудку было бесполезно, — и это, конечно, добавляет к пониманию некоторое количество красок.
Образцовое пособие для всех, кто уверен, что распознаёт манипуляцию с первого взгляда. То есть каждому из нас, каждому.

Тут обычно про книжки и очень редко про музыку, но сегодня про музыку.

Вчера исполнилось 84 года сэру Полу Маккартни. Недавно он выпустил альбом «The Boys of Dungeon Lane».

Человек, однажды свернувший на Penny Lane и оставшийся там навсегда, под свои восемьдесят четыре снова уходит в ливерпульский переулок — на сей раз в настоящий, Dungeon Lane, что в ливерпульском рабочем районе Спик. Здесь он жил мальчишкой и сюда возвращается уже не туристом памяти, а старожилом. Он снова один играет почти на всём — но не от одиночества, а по старой привычке мастера, которому проще сделать самому: подобрать бас, подложить семпл паровозного гудка и детского крика с площадки («Lost Horizon»), пустить свинговый оркестр поверх неподходящего размера («Salesman Saint») — просто чтобы никто не заскучал.
Фирменная маккартниевская ирония, спасающая и от слащавости, и от того, что голос уже не может звучать так, как раньше. Он поёт о девочке, на которую заглядывался издалека, о послевоенном детстве — как будто не заметил, сколько всего осталось в прошлом: лёгкая мелодия там, где у кого-то была бы скорбная пауза. Никакого прощания здесь нет. Ринго, живой и весёлый, поёт с ним дуэтом в «Home to Us» (первый их совместный дуэт за всю жизнь — в голове не укладывается), а половина пластинки — про нынешнее счастье. Это не завещание, не панихида, а что-то более редкое и трогательное: пожилой человек, которому есть кого оплакивать, выбирает вместо этого позвать старого друга, встать с ним на углу переулка и затянуть припев, словно впереди ещё уйма времени. Иронично — потому что он-то знает, что это не так. Трогательно — потому что поёт всё равно так, будто так.


*Символично, что Данджен-лейн ведёт к аэропорту, носящему имя Джона Леннона.

Миринэ Ли «8 жизней госпожи Мук»
«Для лжи, как и для любви, нужны двое». Закрываешь книгу с чувством обманутого, но довольного человека: вроде бы тебе всё рассказали честно, но при этом как будто ни слова правды там не было. Автор на протяжении добрых трёх сотен страниц нашёптывает нам на ухо чужие жизни, а в финале разводит костлявыми клешнями краба-стригуна: я же предупреждала, не задавай глупых вопросов.
Дом престарелых с издевательски ласковым названием «Золотой закат», разведённая дама сорока семи лет, сочиняющая старикам некрологи (бизнес-идея, подсмотренная в женском журнале у психотерапевта). И вот в отделении, где Альцгеймер откручивает людям время назад, ей встречается почти столетняя (и возраст окажется важен) госпожа Мук. Ей нужно рассказать свою жизнь восьмью словами, и она это делает: рабыня, беглянка, убийца, террористка, шпионка, любовница и мать. – Семь. – «Значит, и правда слушаешь».
Дальше Ли проделывает фокус с деконструкцией: она разбирает ХХ корейский век на восемь новелл и тасует их, как краплёную колоду, — пятая жизнь идёт первой, первая третьей – счёт идёт не по порядку, а по нарастанию градуса повествования. Японская оккупация, «станции утешения» в индонезийских джунглях, Корейская война с её «распиливанием» деревень надвое, пхеньянские дома-«гармоники», подземный Сеул-симулякр под столицей КНДР, где из отличниц делают шпионок, китайские церкви-перевалочные пункты для беженцев. Уюта здесь нет, есть сухой паёк, пенициллин, опиум и земля. Буквально земля: героиня её ест, смакует привкус ржавчины, отличает суглинок от слякоти «как у риса жасмин на пару». Геофагия как сквозная деталь романа — ход отчасти очевидный, но оттого не менее красивый. Земля тут и родина, куда нет возврата, и могила отца-чудовища, и тот самый последний леденец, которым перекати-поле заедает свою свободу.
Ложь — это не порок, а способ дышать. «Не попалась — не сжульничала». Истории спасают, когда не спасает ничего; самый большой и самый добрый обман — позволить себя обмануть. Муж-портной, который по уменьшившемуся размеру ноги и пропавшей родинке понимает, что перед ним другая женщина, — и решает ждать, потому что «для лжи, как и для любви, нужны двое». Отец, объясняющий дочери, что враньё одноклассницы про Кубу — это пластырь на ране. Целая теория относительности правды, изложенная на запахах, шрамах и оспинах. Это книга про то, что фонограмма иногда честнее живого звука – нужно только понять, когда. А вот как это понять?
И вот перед нами роман-обманка, который, однако, честно предупреждает, что обманет – и потому не обманывает. Парадокс.
Книга про то, что любая жизнь заслуживает полноценного некролога, — и в то же время это диверсия против самого жанра некролога, потому что некролог здесь оказывается не финалом, а первой главой чужой выдумки.
Нам так и не сказали, как её звали. Дебора, Каё, Ён Маль, Сон Ми, Ми Хи, Мук Ми Ран — целый список имён, ни одного настоящего. Пока мы читали и отвлекались на многочисленные необходимые сноски, героиня ускользнула от нас с «макаровым» в нижнем белье, а мы остались неподвижные, как дохлая лягушка в серебристой траве.