На собственном опыте, я знаю, что негативный материнский комплекс перестаёт быть абсолютной властью и начинает восприниматься как архаическая структура, которая когда-то действительно могла удерживать ребёнка в зависимости, страхе, слиянии или лояльности, но во взрослой психике постепенно сталкивается с силой, превосходящей её собственные возможности, потому что Самость движет человека к целостности, к отделению, к возвращению витальности, к восстановлению внутреннего центра и к праву быть живым и видимым.

Я думаю и про работу в таком случае, которая строится не борьбой с комплексом, а создание безопасного, но достаточно горячего контейнера, в котором пациент постепенно сможет вынести внутренний жар своего собственного солнца, не сгорая и не погружаясь обратно в идентификацию с тьмой.
В конечном счёте крокодил тоже страдает. Ему тоже невыносимо держать в себе то, что по природе своей должно светить миру, а не греться в его желудке.

Знал ли Корней Иванович, что я так символично пройдусь по его произведению?
Конечно, нет. Но архетипы вообще редко спрашивают у автора разрешения проявиться. И не понятно кто кем играет: мы архетипами, или архетипы нами.

Впрочем, крокодил сам виноват: не надо было глотать светило, если нет внутренней вместимости для Самости.

Ps. На фото скриншот видео того самого видео.

Недавно я пережила кризис профессиональной идентичности: в какой-то момент мне стало трудно понять, кто я сейчас: аналитический психолог, фасилитатор Биоданзы, автор, ведущая групп, и нужно ли вообще выбирать что-то одно.

Я помню подобный кризис 13 лет назад, когда я была руководителем направления в крупном Медиа холдинге. Нарастало депрессивное состояние, не было сил, я ходила по врачам: остеопат, психотерапевт, гомеопат, рефлексотерапевт.

В начале я переживала довольно болезненный кризис профессиональной идентичности: мне было трудно понять, кто я сейчас: аналитический психолог, фасилитатор Биоданзы, автор, ведущая групп, специалист который работает телесно? Трогает или не трогает своих клиентов. И нужно ли мне выбирать что-то одно, чтобы наконец стать понятной для себя, для клиентов, для читателей, для профессионального сообщества, для внешнего мира, который любит ясные названия и узкие профили. Например, психолог, который специализируется по РППП.

Даже моего аналитика немного повело в сторону.

На мой вопрос:
«я не понимаю, что мне делать? У меня полное отвращение к блогу, написанию статей, чтению исследований, просмотра лекций.. меня почти от всего тошнит.. не тошнит, только от Биоданзы.. я бы хотела вести 2 группы, но у меня нет сил, денег вновь заниматься промо и работать в минус.»

Аналитик растеряно посмотрела на меня и сказала: «может быть вам писать и продавать картины?»

Так я еще никогда не злилась. Я пыталась нащупать что-то твердое, опору. Понять, что делать с самовыгоранием, а тут новые предложения..

а тут новые предложения, новые варианты идентичности, новые двери, новые «а может быть вам туда?», тогда как внутри у меня было ощущение, что я стою посреди горящей комнаты и спрашиваю не о том, какой цвет обоев выбрать в следующей квартире, а о том, как вообще выйти, чем дышать, на что опереться, где в этой внутренней задымлённости находится дверь, ручка, пол, моё собственное тело и хотя бы один предмет, который можно взять в руки, чтобы вспомнить себя.

Проводя много времени во внутренней работе, с аналитиком, возвращая вновь и вновь к своему состоянию, я вдруг обнаружила много злости. И вот отказалось что эта злость на: чужие проекции, на чужие ожидания, там где не меня.

Я обнаружила, что моя злость это про возвращение границ: злость на чужие проекции, ожидания, ярлыки и попытки снова назвать меня вместо меня самой. И, кажется, кризис был не про то, чтобы срочно выбрать одну идентичность, а про то, чтобы перестать предавать живую сложность своей работы ради удобной вывески. Я не обязана становиться проще, чтобы быть понятной. Мне важно вернуться туда, где я чувствую опору: в тело, в практику, в честный контакт с собой, в то место, откуда я снова могу работать не из необходимости соответствовать, а из живой силы.

Довербальная травма: когда психика помнит раньше, чем появляется речь

Работа с довербальной травмой одна из самых сложных областей психотерапевтической работы, потому что она относится к тому периоду развития, где у человека ещё нет языка, устойчивого образа себя и возможности оформить происходящее в связный рассказ.

Многие привыкли думать о травме как о событии, которое можно вспомнить, описать и включить в личную историю: «со мной произошло это, тогда-то, при таких обстоятельствах». Но ранняя травма устроена иначе: она
существует как телесно-аффективный след: фоновое чувство небезопасности, хроническое напряжение, трудность с близостью, внезапное замирание, соматические симптомы, которые трудно связать с конкретным эпизодом биографии.

Ребёнок в раннем возрасте ещё не может сказать: «мне страшно», «я один», «мир небезопасен», но его нервная система уже регистрирует качество контакта, голос, запах, ритм дыхания матери, её тревогу, депрессию, эмоциональную включённость или отсутствие отклика. То, что не становится нарративной памятью, может стать имплицитной памятью: памятью тела, состояний и реакций.

Поэтому человек может ничего не помнить о раннем детстве, он может не понимать, почему в отношениях его бросает то в отчаянное стремление к слиянию, то в избегание; почему обычная близость переживается как опасность; почему спокойствие кажется подозрительным; почему тело годами отвечает болью, спазмом, усталостью или оцепенением.

В этом смысле ранняя травма часто обнаруживается через телесные симптомы, особые сновидения и другие состояния «без видимой причины».

А теперапевты могут ловить состояния: внезапная сонливость, тяжесть, напряжение, туманность, раздражение или желание дистанцироваться. И это важно замечать, потому что это тоже становится тонким диагностическим инструментом, если с этим обходиться профессионально и бережно.

Если довербальная травма не находит, в истории клиента, источника ее появления, то мы следуем за сигналами тела, сновидениями и (!) работаем через ХУДОЖЕСТВЕННУЮ ДИСТАНЦИЮ, что бы мягко высвобождать опыт.

Здесь особенно важны телесные методы, поливагальный взгляд, работа с дыханием, микродвижением, голосом. Когда у переживания нет слов, образ становится мостом между телом и сознанием. Поэтому мы можем использовать все способы самовыражения симптома: рисовать, писать сказки, следовать за движением, короче, использовать активное воображение и размещать его по разным каналам восприятия.

Человек может не знать, что именно с ним произошло, но он может нарисовать тяжесть в груди, почувствовать форму своего страха, найти движение для оцепенения, дать голос той части себя, которая когда-то осталась без отклика. И это уже начало интеграции.

И тогда то, что раньше управляло человеком из глубины бессознательного, постепенно становится доступным переживанию, символизации и регуляции.

Последняя тема оказалась настолько актуальной, что я продолжаю получать ваши комментарии и истории в лс!

Жду согласия, чтобы опубликовать эти истории тут.

И продолжим темой:

Почему человеку проще исчезнуть, чем сказать: «Я ухожу»?

Когда человек внезапно пропадает — перестаёт отвечать, исчезает из контакта, словно отношений и разговора никогда и не было — это обычно говорит о его способе справляться со сложностью.

Для многих людей близость оказывается удивительно трудной территорией.

Сказать: «Мне стало тяжело», «Мои чувства изменились», «Я запутался», «Я хочу уйти» - требует внутренней устойчивости. Нужно выдержать чужую боль, разочарование, вопросы, злость. Нужно остаться рядом хотя бы на время разговора и признать: да, я причиняю боль, даже если этого совсем не хотел.

И вот здесь, некоторые люди выбирают самый быстрый выход — исчезновение.

Гостинг почти всегда связан с избеганием. Человек уходит из контакта, чтобы избежать вины, стыда, неловкости, конфликта или собственного ощущения «я плохой». Иногда это люди с избегающим типом привязанности: близость для них одновременно желанна и пугающа. Чем важнее становится связь, тем сильнее появляется импульс дистанцироваться. Иногда это тревога, страх чужой реакции или отсутствие навыка вести трудные разговоры.

Парадокс в том, что исчезнувший человек часто убеждает себя: «Так будет легче для всех». Психика умеет красиво объяснять собственное бегство.

Тот, кто исчезает, получает мгновенное облегчение. Тот, кого оставили, остаётся один на один с пустотой, вопросами и попыткой собрать историю без последней страницы.

И всё же гостинг редко говорит о ценности того, кого оставили. Чаще он показывает предел эмоциональной зрелости того, кто ушёл молча.

Молчание становится защитой, особенно если отношения были токсичными или опасными. Но в большинстве случаев гостинг — это свидетельство об эмоциональной незрелости.

В продолжение темы гостинга, мой товарищ согласился разместить свое сообщение. У нас была долгая переписка, когда он искал работу.

Мужчина с прекрасным резюме, хорошим образованием и рабочими кейсами столкнулся с гостингом от hr.

Отдельная тема, которую мы обсуждали, это коммуникации. Как себя продать, если ты интроверт, у тебя классные кейсы в бизнесе, но вот ты заходишь с улицы?

Моего друга приглашали на интервью и пропадали, задавали вопросы и не отвечали, отдельная вишенка на торте - пригласили на интервью и перестали отвечать на вопросы «когда? Где? Во сколько?».

Решилась эта эпопея заходом с головы. Моему другу пришлось прокачать навыки коммуникации, обратиться к бывшим бизнес партнерам, бывшим коллегам и он сразу получил несколько офферов.

Но это другая история.

Проблема гостинга не только в отношениях, но и в бизнес среде становится острой.

И тут я думаю о том, что мы можем менять наше отношение к этому в зависимости от ситуации, как произошло с моим товарищем.

Ваш психолог в шляпе обещала вам пост про роман с Пуэром.
И да, я снова не про чай.

Психологом я хотела стать с двенадцати лет, но до двадцати семи успела получить богатый корпоративный опыт. В 2011 году я работала в крупном медиа-холдинге, где мне поручили задачу: подписать с артистами договоры, чтобы юридически зафиксировать права на их клипы.

Так я встретила его. Моего не первого и не последнего Пуэра.

Из этических соображений я не стану называть его имя и обойду детали, по которым его можно узнать. Но я постараюсь передать то, что испытывает молодая женщина, внутри которой тоже живет этот архетип, в отношениях с Puer Aeternus (Вечным юношей). Он был значительно старше, но с ним я ощущала себя целостной и проявленной.

С начала романа моя жизнь разделилась на два города. Будни я проводила на работе, а в пятницу уезжала на выходные к нему. Я обожала его объятия, трепетала перед его теплом и нежностью. Он с невероятным трепетом подбирал комплименты для очень незаметных вещей. А комплименты от меня он принимал с таким детским восхищением, что я чувствовала себя по-настоящему видимой.

Он был творческим человеком — играл, писал, пробовал разные проекты, и у него было то самое чувство юмора на грани эстетики и черноты, которое подкупает с первой минуты.
Однажды он меня защитил — очень по-мужски. В разговоре жёстко поставил на место человека, который попытался спроецировать на меня что-то своё, неприятное. Я помню, как от его ярости и решимости что-то во мне перевернулось: «Меня можно защищать!» Это было фундаментальное переосознание.

Но когда роман с Пуэром длится долго, рано или поздно наступает точка быта. Когда твой приезд — уже не праздник, а миграция между городами уже не приключение, а рутина.

Приезжаешь уставшая, идёшь в душ, выходишь — а его нет. Звонишь — телефон дома, забыл. Ждёшь час, два, четыре. А когда он наконец появляется на пороге и видит тебя, по его лицу читается искреннее удивление: он забыл, что ты приедешь. Увлёкся ездой на моноцикле.

Разрыв нашей связи начала я. В какой-то момент я вспомнила свой самый ранний роман: юная, только что окончившая школу, студентка-заочница, влюблённая по уши в очень красивого мужчину с которым мы говорили на одном языке, хотя он тогда плохо говорил по-русски. Тогда казалось, что у нас с ним столько общего, даже день рождения был один в один день.

В свой день рождения он переоделся в фею и гулял по городу с шампанским. А я в свой день рождения не получила ни подарка, ни поздравления. он забыл. И всё равно я смеялась, охваченная его умением превращать жизнь в сказку.

А потом он начал увлекаться новым, ему не хватало яркости, сочности, приключений. Я уже была чем-то «понятным», изведанным. И в какой-то момент я предложила расстаться. Забавно то, что через время мы восстановили общение и в дружеском ключе он всегда находил и открывал что-то новое.

Разрыв отношений с Пуэром не всегда оставляет возможность дружить, но роман — это всегда инициация. Он дарит женщине соприкосновение с чистым творчеством, безусловным принятием, легкостью и той самой детской частью, которая умеет искренне радоваться жизни. Пуэр подсвечивает нашу собственную потребность в свободе и проявленности.
Но обратная сторона этого архетипа — незрелость, неспособность выдерживать рутину, контейнировать чужие чувства и брать ответственность за долгосрочные отношения.

Выходя из таких отношений, мы часто уносим с собой бесценный дар, возвращенную способность радоваться жизни и понимание своих границ. Главное, вовремя заметить, когда сказка кончилась, и не остаться в чужой Нетландии проживать чужую пустую вечность.

Майкл Джексон как пример радикальной охваченности архетипом Вечного мальчика

На фоне премьеры нового фильма про Майкла Джексона я решила пересмотреть документальные фильмы про него.

Джексон всегда восхищал меня и вызывал много вопросов, когда я смотрела с ним интервью. Взрослый человек, который так рьяно хотел дружить с маленькими мальчиками. Когда он говорил в интервью, создавалось ощущение, что говорит мальчик. И очень обиженный мальчик, который хочет любви.

Это вам не Фреди Меркьюри, который на вопрос «Фреди, а в песне I want to break free вы имеете ввиду себя и свою сексуальную ориентацию?» ответил: «эту песню написал Джон Дикон, отец троих детей, спросите у него, что он имел ввиду»

Линию с растлением я опущу — это отдельная и слишком тяжёлая тема, требующая юридической, а не архетипической оптики. Но документальный фильм 19-го года рассказывает в деталях о близкой дружбе его с двумя мальчиками.

Уже взрослые мужчины дают интервью и рассказывают свою историю от деталей которой волосы встают дыбом.

Мы уже не узнаем правды. Но если рассматривать только эту увлечённость детьми, его стремлением построить свой Неверлэнд, уж слишком буквально с Питером Пеном, не правда ли?

Перед нами, пожалуй, самый буквальный, самый архитектурно овеществлённый Puer Aeternus, который только можно себе представить. Обычно архетип Вечного мальчика живёт в человеке метафорически — в его лёгкости, в нежелании взрослеть эмоционально, в страхе перед бытом и рутиной. Джексон же построил Нетландию из камня и зелени, дал ей это имя официально и поселился внутри неё физически. Аттракционы, зоопарк, кинотеатр, бесконечные дети вокруг, будто человек однажды решил, что метафора недостаточно убедительна, и сделал из неё ранчо.

Фон Франц в своей книге про Пуэра отдельно описывает категорию мужчин с очень сильным материнским комплексом — тех, кого собственная мать (буквальная или символическая) либо удерживала слишком близко, либо, наоборот, так сильно ранила своим отсутствием тепла, что вся последующая жизнь превращается в попытку вернуться в то самое исходное состояние блаженного слияния, минуя стадию отцовского закона, границ и ответственности.

У Джексона был очень авторитарный отец, Джозеф Джексон, чья жёсткость в работе с детьми хорошо задокументирована самим Майклом в его собственных интервью. И здесь архетипическая логика только усиливается: если детство было отнято не недостатком любви, а избытком требовательности и превращением ребёнка в рабочий инструмент семейного бизнеса задолго до того, как он успел наиграться, то взрослая психика будет искать это украденное детство с удвоенной силой, потому что оно не было прожито вообще, ни единого дня.

Юнг говорил о феномене одержимости архетипом состоянии, когда символическое содержание перестаёт быть частью психики человека и начинает управлять им целиком, поглощая эго.
Пока Пуэр — это архетип, с которым человек находится в диалоге, он питает творчество, лёгкость, способность мечтать масштабно. Но в момент, когда происходит полная идентификация — когда между «я» и архетипом не остаётся зазора, э начинается инфляция: человек перестаёт быть тем, кто проживает миф, и становится самим мифом, без возможности выйти из роли даже на минуту.

Джексон не играл Питера Пэна на сцене и не вдохновлялся им метафорически, он в буквальном смысле представлялся этим именем, говорил о себе через эту призму в интервью, окружал себя той самой потерянной компанией мальчишек, которой сам Питер Пэн собирал вокруг себя в Неверлэнде.

Здесь хорошо видно, насколько архетип амбивалентен сам по себе, без всякой оценки. Та же самая охваченность дарила миру невероятную творческую щедрость, танец и музыку, в которых действительно жил вечный ребёнок, спонтанный, не сдерживающий себя условностями взрослого мира, гениально соединявший движения тела с чистым импульсом радости.

И та же самая охваченность, доведённая до предела, лишала человека последнего шанса на встречу со своим внутренним Сенексом: той фигурой, которая умеет сказать «нет», удержать границу, отличить заботу от зависимости, взрослую близость от компенсации украденного прошлого.

Возможно, поэтому история Джексона так завораживает и одновременно так тревожит: она показывает архетип не в его обычной, бытовой дозировке: мужчина, который опаздывает на встречи и боится жениться, а в предельной концентрации, где уже не отделить творческого гения от незаживающей детской травмы, а очарование Неверлэнда, от её теневой, разрушительной стороны.

Многие артисты несут в себе этот архетип. Они могут быть охвачены им как Майкл, или Сальвадор дали, а могут впускать в свою жизнь боронную сторону пуэра, его архитепическую пару, как это делает Вячеслав Полунин.

Ну еще к таким примерам: Николай Дроздов, Юрий Норштейн, Алехандро Ходоровски.

А вы знаете примеры?